"Вокруг Света", №28, июль 1928 год, стр. 7-11.
Когда собаки залаяли, Джемс Дилк налил себе еще виски и загасил свет. Собаки лаяли все громче и громче. Из темноты донесся сердитый голос Гастона Провэн:
— Что это?! Неужели нельзя войти в дом без того, чтобы на тебя не накинулись бешеные собаки? Дилк! Дилк! Мне надо увидеть тебя...
Провэн стоял у забора, окружавшего владения Дилка; собаки находились во дворе; калитка была не заперта и злые полуголодные сеттеры чуяли это. Провэн, рискуя быть укушенным, навалился всей тяжестью своего тела на калитку, чтобы животные не выскочили и не растерзали его.
— Меня нет дома! — заорал Дилк во всю силу своих легких — Я в постели и уже сплю. Теперь два часа ночи. Говорят тебе, я сплю!
— Так проснись же и вставай, чорт тебя подери! Неужели ты хочешь, чтобы меня живьем сожрали твои проклятые собаки? Вставай, я принес потрясающие новости...
Собаки кидались на калитку, подбираясь сквозь прутья решетки к ногам Провэна. Он отлично понимал, что в любой момент собаки могут прорваться и вцепиться ему в горло, не говоря уже о других, более уязвимых частях его тела.
— Убирайся, беспутный французишка! — гаркнул Дилк. — Видно, ты шлялся где-то всю ночь... Заткнись и проваливай! Наплевать мне на все, я хочу спать!
Дилк опрокинул одним залпом большой стакан чистого виски и закрыл глаза, желая убедить самого себя в том, что он действительно спит. Но комната завертелась пepeд ним с такой невероятной быстротой, что ему пришлось открыть глаза.
— Что за чорт! — завопил он. — Видно, я старею. Жара стала cлишком мучительной для бедного старого Дилка.
Он хлопнул себя по колену и с довольным видом кивнул головой, когда собаки залаяли еще яростнее, чем прежде.
— Разорвите его в клочья, — злорадствовал он. — Явиться в два часа ночи! Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь приходил в такое время. Лягушка — вдруг закричал он. — Лягушка, убирайся вон!
— Я буду стрелять и перестреляю всех твоих псов! Даю тебе десять секунд и ни одной больше. Я требую, чтобы ты поговорил со мной.
— Эта французская жаба заставит меня все-таки проснуться, — пробормотал Дилк. — Раз, два, три! — Он продолжительно и глубоко вздохнул, а затем завопил: — Томми! Отзови собак! Гость хочет войти ко мне...
Туземец-бой, сидевший на корточках на веранде и жевавший бетель в ожидании, когда ему придется укладывать своего хозяина, свистнул собак, и, волоча ноги, спустился по дорожке, чтобы прогнать их. Собаки, продолжая злобно рычать, убрались.
Провэн рысью вбежал в дом и толкнул дверь с такой яростью, что почти сорвал ее с петель.
— Если у тебя есть спички, — приветливо сказал Дилк, — то зажги лампу. Я не могу сразу встать, у меня башка кружится.
В темноте блеснул огонек. Прикрывая рукой пламя спички, Провэн прошел комнату тяжелой, твердой походкой и натолкнулся на стол. Что-то с грохотом упало на пол и покатилось.
— Это бутылка с виски, — застонал Дилк. — Ты не имеешь права бить мои вещи... Я не виноват, что у меня кружится голова. Явиться в два часа ночи!.. — Его снова охватило негодование. — Это неприлично! Вы меня удивляете, мистер Гастон Провэн, если вас так зовут. Вы просто пьяны. — Дилк так сильно втянул ноздрями воздух, что чуть не задохся. — Я слышу запах спирта. Это отвратительно!
Провэн был занят сложным делом, всецело поглощавшим его внимание. Наконец, чиркнула спичка и желтое пламя поползло вокруг горелки: он вставил стекло. Тени удлинились, осветив ужасающее жилище Дилка. Казалось, что здесь только что пронесся ураган, раскидав всю мебель в разные стороны. Везде на полу валялась бумага, стол был заставлен грязными тарелками, а ветхие стулья завалены газетами, журналами, книгами и различными частями мужского платья.
Из глубины ветхого кресла Дилк щурил глаза и неприветливо смотрел на гостя. Это был худенький маленький человечек с безвольным ртом и слабо развитым подбородком. Его щеки были покрыты десятидневной щетиной, придававшей ему свирепое выражение.· Одет он был в рубашку и брюки из чортовой кожи, которые поддерживались небесно-голубыми подтяжками. Одна нога была босая, а другая в черном носке.
По сравнению с этим человеческим обломком Провэн выглядел настоящим франтом. Его костюм из черного альпага и красный галстук, прикрепленный к вороту рубашки золотой булавкой, придавали ему величественный вид. Его панама была безукоризненно чистой, но лицо выражало такую глубокую скорбь, что это заставило Дилка заметить:
— Ты что, булавку проглотил, что ли? Может быть, выпьешь?
— Мой друг! — сурово сказал Провэн. — Возьми себя в руки: не ради удовольствия я пришел к тебе в этот поздний час. Слушай меня! Цивилизация идет к гибели и к полному уничтожению! Франции, моей Франции: угрожают варвары! Весь мир охвачен войной. Европа пылает. Десять днeй тому назад в Нумее получена об этом телеграмма. Австрия мобилизовалась, чтобы напасть на Сербию. Россия выступила на ее защиту. Германия поддерживает Австрию. Разве это не чудовищно? А так как Франция решила выступить с Россией, то Германия...
— Послушай, — с мольбой сказал Дилк, пытаясь встать и снова падая в кресло. — В чем же дело?
— Кровь потечет ручьями, наступит конец всему. Льеж подвергся бомбардировке, на Бельгию нагло напали, но, несмотря на это, мы будем в Берлине через шесть недель. О, эти гнусные боши!
Провэн сжал кулаки и стал с такой злобой смотреть на Дилка, что последний невольно съежился в глубине своего кресла.
— Образумься! — урезонивал он Провэна. — Какая может быть война в два часа ночи? Тебе это все представляется, так же, как мне в прошлое рождество, когда я видел змей. Это все потому, что ты пьян. Подумать только, называть наш остров Берлином. Какой вздор! Он называется — Калевара. Я могу тебе это сказать и пьяный и трезвый.
— Чорт тебя подери! — закричал Провэн, стукнув кулаком по столу, и приблизил свое лицо почти вплотную к носу Дилка. — Неужели ты ничего не понимаешь? Неужели у тебя от виски совсем прогнили мозги? Ужасная война свирепствует по всей Европе, нашей Европе, откуда мы приехали оба. Война не на Ново-Гебридских островах, а в Европе! Бельгия подверглась насилию. Англия объявила войну Германии и она...
— Нет, этого не может быть, — задыхаясь сказал Дилк, тараща глаза на Провэна. — Впервые слышу об этом... — Внезапно какая-то мысль зашевелилась в его затуманенном мозгу и в глазах появилась настороженная подозрительность — С кем, ты сказал, я буду воевать? — спросил он резко. — С тобой или с кем-нибудь другим? Ну, если мы будем воевать с тобой, лягушка, то берегись — я пощады не дам. Ты мне нравишься, но...
— Мы же союзники, — вскричал Провэн, протягивая руки с приветственным жестом, — Мы будем выступать плечо к плечу против варваров. Доблестные солдаты Франции и Англии, идя бок о бок, остановят эту лавину... хотя я должен добавить, что вы, англичане, имеете только стотысячную армию, в то время как...
— Не забудь о нашем флоте!
— О, нет! Как можно забыть о великом британском флоте? И мы, мой друг, бедные изгнанники Тихого океана, тоже должны выполнить свой долг. Вот почему я и поторопился разбудить тебя, как только узнал эту новость. Мы должны действовать. Вспомни слова Камилла Демулэна: «Смелость, смелость, и еще раз смелость».
— Мне он этого никогда не говорил. Вот что он сказал мне: «В следующий рейс за фрахт будут брать больше». Это все, что он знает.
— Камилл Демулэн был герой французской революции, — загремел раздраженный француз, — и он умер...
— Ладно, ладно, я о другом говорил, а не о нем, — сказал Дилк, снисходительно пожимая плечами. — Это неважно. Итак, мы воюем.
— Встретим же вместе врага, — вскричал француз, — и приготовимся защищать священную землю. Если немцы вздумают высадиться здесь, мы должны будем дать им должный отпор.
С последним мучительныи усилием Дилк поднялся с кpecлa и теперь стоял, покачиваясь на дрожащих ногах. Он погрозил пальцем и сказал медленно и отчетливо:
— Мы должны соблюдать приличия. Я покажу тебе, как поступает англичанин в подобных случаях.
Дилк прошел по комнате, подбирая разбросанные части cвoeгo гардероба, и пошатываясь ушел в спальню, заботливо прикрыв за собою дверь.
— Томми! — раздался его сиплый голос. — Томми!
Бой в ярко-красной повязке вокруг бедер скользнул по комнате, как черная тень, и исчез в спальне.
Провэн нервно шагал взад и вперед. Он ломал руки, морщил влажный лоб, дергал себя за бороду и проявлял все признаки сильного волнения.
Калевара, один из маленьких островов, расположенный в северной части Ново-Гебридского архипелага, был совершенно отрезан от внешнего мира, если не считать почтового парохода, заходившего сюда раз в три недели. Провэн думал сейчас о том, как он соберет туземцев, обучит их военному делу, и тогда они смогут отразить возможную атаку немцев.
Он был единственным плантатором на этом острове, его плантация была прекрасно оборудована и процветала. Дилк не шел в счет. Ему принадлежал здесь лишь небольшой склад, но фактически он был занят другим более веселым делом: беспробудным пьянством, которое неизбежно должно было привести его к преждевременной могиле.
Mинуты тянулись страшно медленно. Провэн становился все беспокойнее. Наконец, он наклонил бутылку и налил себе стакан виски. Он нуждался в каком-нибудь возбуждающем средстве. Кофе было бы лучше, но Дилк не держал у себя ничего, кроме крепких напитков. Огненная жидкость заставила кровь француза закипеть, и он снова заходил по комнате.
Одна из собак Дилка заскреблась в дверь и, открыв ее мордой, вошла в комнату, обнюхивая воздух. Увидев Провэна, она замахала жалким, изъеденным червями хвостом. Несомненно, животное было настроено дружелюбно, но Провэн не хотел рисковать. Он прекрасно знал, какими злобными могут быть эти собаки, если их чем-нибудь раздразнить. Он не любил незнакомых собак, или, вернее, собаки не любили его.
— Дилк! — сказал он, стараясь придать своему голосу мягкость, чтобы не рассердить собаку. — Сюда вошел твой пес. Выходи пocкоpee...
— Славная собачка, — раздался заглушенный голос Дилка. — Ты ее погладь. Я выйду через секунду.
— Я ее застрелю, если она ко мне подойдет, — сквозь зубы процедил Провэн.
— Я здесь, здесь...
Дверь широко распахнулась и оттуда, семеня ногами вышел Дилк, одетый в туго накрахмаленную рубашку, когда-то модный, но совершенно изношенный костюм и черные лакированные туфли. Лицо его лихорадочно горело.
— Ты окончательно рехнулся! — вскричал изумленный Провэн. — Неужели ты не понимаешь, что я зову тебя не на свадьбу, а на войну?..
— Я готов! — Дилк выпрямил плечи, сжал кулаки, вытянул подбородок, но чуть было не упал. — Истинный англичанин всегда скрывает свои чувства. И теперь, как представитель этой расы, я предлагаю выпить.
— Зачем?
— Как зачем? Самая обычная вещь, — тост за победу. Помни, что Нельсон сказал в Трафальгаре.
Тень пробежала по лицу француза.
— Но мы теперь союзники, мой дорогой друг. Забудем этот прискорбный случай.
— Прискорбный? Гм, это мне нравится! Самая славная страница во всей европейской истории. Нельсон со своим одним глазом и одной рукой мог бы хлестать... Впрочем, не стоит. Не буду оскорблять твоих чувств. Итак, начинаем.
Дилк наклонился над столом и наполнил стаканы.
— Сэр, — сказал он с необыкновенной серьезностью, — я предлагаю выпить за победу!
— Да здравствует Франция! — завопил Провэн, охваченный волнением. — Да здравствуют союзники! На Берлин!
— К оружию! — вскричал Дилк, проливая виски на переплет медицинского журнала. — Да здравствует старая английская доблесть!
— Мы должны начать действовать сегодня же, — объявил Провэн. — Наполеон сказал: «Победа достается тому, кто наступает первым».
— Тому, кто... тому, кто... — бессмысленно повторил Дилк. Он пробормотал эти слова несколько раз, а затем с убедительной серьезностью пьяного заявил: — Я — сова... Посмотри на мою гpyдь, разве ты ничего не видишь?.. Я самая настоящая сова.
Внезапно чувство ярости нахлынуло на Провэна. Он швырнул стакан на пол и забегал по комнате, проклиная своего союзника.
— Дьявол, ты ввел меня в соблазн. Твой гнусный виски, напиток дикарей. Я проклинаю его! Он зажигает мозг и отнимает волю. Я уже потерял способность разумно рассуждать, и если я выпью еще, то поплыву по течению, как корабль без руля.
Он замолчал и в его глазах вспыхнуло пламя восторга:
— Только наши французские вина годятся для головы и желудка цивилизованного человека.
Дилк был так изумлен этим взрывом негодования, что моментально перестал быть совой и попробовал обидеться.
— Простите, сэр, но мне показалось, что вы назвали меня варваром. Так ли я вас понял?
— Гм! — Провэн старался увильнуть от прямого ответа.
— Вы сказали, что я варвар, — продолжал Дилк, принимая позу бойца. — Позвольте вам заметить, что не дело оскорблять союзника. Вам, вероятно, приходилось слышать о Дарвине, Хюкслее, Гарвее, Ньютоне, Веллингтоне, Фарадее, Конгреве, Уайльде, Джонсоне, Смите, Джонсе, Смите... — он остановился, чтобы освежить свои легкие и память. — И вы позволяете себе притти ко мне в дом и говорит что-то о варварах? Убирайся вон! Оскорбить джентльмена в его собственном доме. Какая наглость! Извиняйся сейчас же, или я затравлю тебя собаками!
— Не сердись, что я по неосторожности... — пробормотал Провэн, испуганный перспективой быть затравленным собаками. — Мой дорогой друг, поверь, что мы не должны так глупо ссориться в самом начале нашей великой работы.
— Если ты не будешь ссориться, то и я не буду, — пообещал Дилк, — но все же не забывай о Ватерлоо, Кресси и...
— Я ничего не забыл, — сказал француз, начиная терять терпение. — Но оставим этот вопрос. Сейчас у нас общий враг — немцы.
— А что ты собираешься заставить меня делать? Не понимаю, чего ты хочешь... Мне, кажется, что мы свое дело сделали: выпили за союзников, спели марсельезу, английский гимн и пожелали всем удачи. Разве этого недостаточно?
— Это была только прелюдия... А ты знаешь, кто живет на острове Эроматти?
— Старик Шлaгep, добрый старый Шлагер. Я не видел его с прошлого рождества, когда он устраивал у себя обед.
— Шлагер — немец. Бош! Его нужно арестовать, чтобы он не наделал гадостей.
— Зачем арестовывать такого хорошего человека? Он прекрасный малый. Лучше многих. В прошлом году пригласил меня к себе, угостил собственной настойкой и даже оставил у себя ночевать. Если ты пойдешь арестовывать Демулена, я охотно пойду с тобой, но Шлагера...
— Но ведь он бош. Мы с ним воюем и ему нельзя разрешить свободно разгуливать по нашей земле...
— Опять ты за старое! Здесь не Франция, а Ново-Гебридские острова.
— Но ведь этот остров принадлежит Франции?
— Так же, как и Англии, — заявил Дилк, вытягивая как журавль свою тонкую шею. — Это, так сказать, общее владение. Если твое, то и мое. Итак, если ты хоть что-нибудь понимаешь в колониальной политике...
— Но этот немец для нас угроза, — продолжал Провэн с отчаянием. — Мы должны взять его в плен и отправить в город, чтобы его там интернировали. Если мы не сумеем сделать этого, он явится сюда, сожжет твой склад, может быть, убьет тебя и уничтожит мою плантацию. О, я знаю этих бошей! В тысяча восемьсот семидесятом году...
— Это совсем непохоже на старину Шлагера. Но если он, действительно, придет и сожжет мой склад... Ты уверен, что он может так поступить?
— Разумеется! На войне — или убивать, или быть убитым самому. Эти боши хуже дикарей. В тысяча восемьсот семидесятом году моя бабушка...
— Теперь все понятно. Шлагер заходит слишком далеко. Надо его поскорее запереть, чтобы он не успел сжечь мой склад.
— Мы поможем нашим тем, что сами уничтожим хотя бы одного опасного врага.
Прежде чем взошло солнце, они уже были в море, направляясь на баркасе Провэна к острову Эроматти. Француз, не доверяя постоянству своего союзника, не стал дожидаться, пока тот переоденется. Дилк сидел на крыше каюты, читая сиднейскую газету. Револьвер торчал у него за пазухой.
Провэн стоял у штурвала, наклонившись вперед, точно помогая баркасу мчаться быстрее. На носу, похрапывая, лежали три канака. В каюте на подушке был разложен арсенал Провэна: двухстволка, одностволка, револьвер и трехцветный французский флаг, который он собирался водрузить на плантации Шлагера, когда она будет захвачена.
— Как только мы сойдем на берег, то сейчас же отправимся к Шлагеру и я скажу этому бошу: сдавайся или умирай! Но помни, что я буду командовать, и если я прикажу: стреляй! — ты обязан стрелять. Ясно?
— Как шоколад. Но почему ты хочешь стрелять?
— Чтобы убить Шлагера. Заклинаю тебя, Дилк, будь рассудительным, проворным и понятливым. Ведь это же Шлагер, который может сжечь твой склад.
— Тогда давай сожжем его дом и проучим его, как следует.
— Если он не сдастся — то умрет, а его имущество будет конфисковано. Мы не должны сжигать ценного имущества даже в военное время.
Дилк хитро подмигнул.
— Может быть, я сам перееду сюда и поселюсь в его доме.
— Вот как? — огрызнулся француз, у которого были совершенно иные мысли о судьбе шлагеровского имущества.
Очертания пик Эроматти показались на горизонте. Скоро баркас скользнул в тихие, зеленые воды. Впереди лежал глубокий залив в рамке густой ярко-зеленой чащи. Далее у тенистого устья реки виднелась солидная пристань и склад, крытый железом.
— Ты видишь, Дилк, как устраиваются эти боши, — заметил Провэн, пока канаки привязывали баркас к сваям пристани. — Они чувствуют себя здесь полными хозяевами. Вот тебе винтовка. Бери и помни!..
— А она заряжена?
— Ну, разумеется. Ведь мы же воюем...
— Конечно, конечно, — согласился Дилк.
Он начал смеяться, но поспешно извинился, заметив, что лицо Провэна приняло подозрительное выражение.
— Я почти трезв, следовательно, прежде чем мы тронемся в путь, нужно выпить хотя бы одну рюмочку, так сказать, для укрепления нервов. Они у меня сегодня что-то расшалились.
Один взгляд на трясущиеся руки Дилка убедил Провэна, что самое лучшее не спорить со своим союзником. Провэн достал из шкафика бутылку коньяку и содрогнулся, когда Дилк выпил прямо из горлышка почти треть, как будто это была простая вода.
— Божественный напиток, точно пламя — улыбаясь сказал англичанин, пряча бутылку в свой карман. Он стал отряхиваться, как это делают собаки, когда они стряхивают воду со своей шерсти. — Вперед! Вперед, христолюбивое воинство!
— Молчать! Мы должны напасть на врага врасплох...
Они вышли на широкую дорогу, окаймленную высокими деревьями, которая вела к двухэтажному дому. Дом со ставнями, выкрашенными зеленой и белой краской, стоял в тени густых манговых деревьев.
— Славное местечко, — прошептал Дилк.
— Если он не сдастся — стреляй!
Они подошли к дому. Намеченная ими жертва мирно сидела на веранде, вписывая что-то в счетную книжку, лежащую на коленях. Шлагер взглянул на них поверх очков, оправленных в золото, и легкая морщина неудовольствия появилась у него на лбу.
— Шлагер, — начал Провэн. Голос его прерывался и дрожал от волнения.
— Одну минуту, — сухо сказал немец. — Я свожу баланс.
Это был огромный, плотный человек с большим мясистым лицом. Его явно грубое обращение доказывало с очевидностью, что он недоволен этим вторжением.
— Ваш баланс может подождать, — объявил Провэн. — Шлагер, вы пленник и при первом враждебном движении я буду стрелять.
Шлагер осторожно положил лист промокательной бумаги между страницами счетной книги и закрыл ее с треском, который заставил содрогнуться чувствительные нервы Дилка.
— Я не желаю, чтобы вы надо мной издевались. Я очень занят. Положите ваше ружье, Провэн! Оно, вероятно, заряжено.
— Разумеется, и оно выстрелит в вас, как только я прицелюсь.
— Это верно, — согласился Дилк, награждая Шлагера страшной улыбкой. — Вы, славный парень, но нельзя допустить, чтобы вы сожгли мой склад. Это заходит слишком далеко и поэтому мы вас арестовываем.
— Гм! Это забавно! — пробормотал Шлагер, пытаясь умиротворить двух сумасшедших. — Мне просто смешно. Ну, а теперь проваливайте. Сегодня у меня много работы. — Несмотря на его доброе намерение, голос стал резким. — Если вы не уйдете сами, мне придется приказать слугам вывести вас.
— Мы пришли сюда не веселиться. Нас привел суровый долг.
— Опустите винтовку, Провэн.
— Нет, долг приказывает мне...
— Еще раз прошу вас опустить винтовку.
— Я приказываю вам сдать...
Красное лицо Шлагера стало багровым: вены на шее надулись, как канаты.
— Ах вы бродяги и бездельники! У меня не харчевня и не постоялый двор. Я не пьяница и не безработный матрос, шляющийся по берегу. Я не желаю больше быть в вашем обществе. Я немедленно прикажу выгнать вас вон!
— Не наша вина, если нам придется стрелять, — сказал Дилк, со слезами на глазах. — Не безумствуй, старина, и не сердись на нас. — Он вытащил из кармана бутылку с коньяком. — Давай-ка выпьем по стаканчику. Этим ты покажешь что ты на нас не обижаешься.
— Грязное животное! — заорал немец. — Презренный пьянчуга! Я не буду пить ни с тобой, ни с Провэном. А я-то думал, что Провэн — трезвенник...
— Вы осмелились обвинять меня в пьянстве в то время, как я выполняю мой долг. Помните, что мне стоит только нажать курок, и вы, Шлагер...
— Что это вы там сказали о колонистах? — спросил Дилк, стараясь показать, что он оскорблен. — Позвольте мне сказать вам, что Британская империя...
— Заклинаю тебя, Дилк, помолчи немного, — попросил Провэн, руки которого уже устали держать тяжелую винтовку. — Я хочу сказать этому бошу...
— Бошу?! Вы оскорбляете меня за то, что не получили даровой выпивки? Вы пришли и угрожаете мне? Хорошо же! Я заявлю об этом на суде...
— Вам самому придется предстать перед судом и это будет военно-полевой суд. Слушай, старый дурак! Объявлена война между Германией и Францией. Мы отомстим за тысяча восемьсот семидесятый год. Мы будем воевать до тех пор, пока Эльзас и Лотарингия снова не перейдут к Франции.
— А я союзник, — добавил Дилк, — когда британский лев зарычит — то берегись!
Глаза Шлагера широко открылись и руки конвульсивно сжались.
— Что такое? — спросил он быстро — Война? Франция объявила войну Германии?
— Франция — миролюбивая и цивилизованная страна. Нет, не Франция искала этой войны, а Германия, вечно алчущая и вечно бряцающая оружием.
— А как понять ваши слова о мести за Эльзас и Лотарингию?
— Это не месть, а только справедливое наказание. Тот, кто осмелится напасть на Францию, жестоко поплатится. Эта прекрасная роза имеет стальные шипы...
Неприятная улыбка пробежала по лицу Шлaгepa. Oн взглянул на Дилка и спросил:
— Ну, а вы?
— Я — союзник.
Дилк, облокотившись на перила, подкреплял свое мужество коньяком. Затем он бережно поставил пустую бутылку под стол.
— Жаркий день, — заметил он, стараясь ослабить нервное напряжение. — Просто дышать нечем.
— Что ты на меня уставился? — обернулся он к Провэну. — Сегодня очень жарко... Я союзник и я могу говорить все, что мне вздумается. Разве я хотел участвовать в этом дурацком походе? Ничего подобного. Я спал, было два часа ночи, когда явился Провэн и сообщил, что объявлена война и что мы союзники. Затем напомнил мне о Наполеоне. Отвратительно!
Провэн быстро повернулся к нему:
— Молчать! Ты обязан подчиняться моей команде!
В то время, как его голова была обращена в другую сторону, Шлaгep внезапно перешел в наступление. Он поднял тяжелую книгу и швырнул в Провэна. Книга попала французу в живот. Провэн зашатался, но не потерял присутствия духа. Он выстрелил в Шлагера, но слишком поздно — последний ycпeл прыгнуrь через окно прямо в дом. Былo, очевидно, что он не собирается сдаваться.
— Я ухожу, — объявил Дилк. — Старик спятил.
— Это ты во всем виноват.
Провэн подошел к окну и выпустил второй заряд прямо в комнату.
— Мне хочется попугать их.
В это время из-за угла показалось грозное черное лицо и черная рука взмахнула над французом широким испанским ножем, но промахнулась на несколько дюймов.
— Я ухожу, — повторил Дилк.
Это была самая разумная вещь, какую они могли сделать, и, быстро сбежав со ступенек веранды, они помчались сквозь кротоновую изгородь.
Из окна первого этажа раздался выстрел.
Пуля прошла через листву, подняла целый столб песку и засыпала им ноги Дилка. Онн бежали зишзагами через луг. Коровы смотрели на них большими, блестящими глазами. Несомненно, боязнь причинить вред скотине заставила Шлагера прекратить стрельбу.
Беспорядочные крики неслись из дома. Оглянувшись, Провэн увидел высокую фигуру Шлагера в белом с дюжиной слуг. Провэн грубо выругался. Вместо того, чтобы праздновать решительную победу, он был вынужден бежать через поле, как кролик. Дилк бросил ружье и бежал во всю прыть. Его рот был широко открыт, глaзa неподвижны и стеклянны.
Снова раздался выстрел и пуля с визгом пpoлeтела над их головами. Скорость Дилка увеличилась. Провэн тащился за ним сзади.
Они добежали до конца плантации и углубились в девственную чащу. Им пришлось прокладывать себе путь среди густого кустарника. Скоро они барахтались по колени в коричневой тине, цепляясь за ползучие растения и корни, покрытые липкой глиной.
Они остановились только тогда, когда до них перестали доноситься звуки погони.
— Проклятье! — неистовствовал француз. — Mы бежали! Какой позор! Но мы должны туда вернуться. Теперь нам нужно прекратить это бегство, успокоиться и обсудитъ положение.
— Если бы я мог переплыть весь путь до Калевара... — бормотал Дилк, приложив одну руку к сердцу, а другую ко лбу. — Я уже давно бы плыл и ничто не могло бы остановить меня. Я мирный пьяница... Я начинаю быстро отрезвляться.
Провэн ободряюще положил свою руку на плечо Дилка.
— Мой дорогой друг, не надо терять веры. Вместе с отрезвлением вернутся силы. Ты ведь представитель целой Англии и мы должны сражаться за цивилизаuию, и если нам суждено погибнуть...
— Если хочешь, то стой на страже цивилизации. Я лично считаю войну законченной. Пойду сдаваться, может быть, старина Шлагер даст мне выпить своей настойки, чтобы отпраздновать его победу...
— Английская свинья, — выругался Провэн, отталкивая от себя дезертира. — Оставайся здесь гнить! Я один расправлюсь с этим бошем.
Дезертир зашатался и, споткнувшись о выступавший корень, с мягким всплеском упал навзничь в жидкую тину.
— Послушай, — взмолился он, как только отдышался. — Ты не можешь оставить меня здесь одного. Уже смеркается и скоро будет совсем темно. Я чувствую себя отвратительно. — Он проглотил слезы, вызванные жалостью к самому себе. — Ты не знаешь, до какой степени я ослабел...
— Тогда пойдем со мной. Я нe покину тебя, но только при одном условии: ты должен быть мужественным. Помни, что это война...
— Видишь ли, не в моем стиле воевать на суше. Отведи меня обратно на баркас ·и, клянусь, что я запишусь добровольцем во флот...
— Конечно, запишись во флот, — вскричал француз. — Мой друг, ты снова возвысился в моем мнении. Это прекрасная мысль!
Наступили сумерки. Тени сгущались внизу под деревьями. Пока они добрались до сухого места, над ними сомкнулась ночная темнота.
— Видишь, дом Шлагера совершенно не освещен, — прошептал Провэн. — Поползем как можно осторожнее.
Дилк, что-то бормотавший про себя, вдруг остановился и раздраженно сказал:
— Ты тоже видишь?
— Что?
— О, проклятье! — застонал Дилк. — Я вижу его снова! — Вдруг он стремительно прыгнул в сторону и наступил Провэну на ногу. — Прости меня, — заикаясь сказал он: — но здесь огромное животное... желтый страшный зверь, он хочет схватить меня...
— Успокойся, никого здесь нет.
— Нет, он здесь, уверяю тебя, он хочет схватить меня...
Дилк снова был во власти мучительных галлюцинаций. Внезапно он завопил диким голосом и очертя голову ринулся в темноту.
Провэн с грустью покачал головой. Было ужасно сознавать, что он имеет союзником сумасшедшего пьяницу.
«Один, — сказал он мысленно, — один я закончу это дело, или умру». И он пополз по траве с легкостью и бесшумностью огромного слона.
В это время Дилк, перепуганный насмерть призраком желтого зверя, бежал через луга и рытвины, взывая о помощи.
Он промчался мимо дома Шлагера. Туземцы, приняв eгo за злого духа, убежали в дом, боясь вступить с ним в более тесное общение, и, таким oбpaзом, путь перед ним был открыт.
Объятый ужасом Дилк бросился по тропинке, ведущей к пристани. Неожиданно он натолкнулся на темную фигуру, загородившую ему путь. Он ринулся так стремительно головой вперед, что чуть было не сломал себе шею.
Cкopo он лежал на человеке, который с проклятьями барахтался под ним и пытался освободиться. Но Дилк слепо наносил удары своему противнику и крепко держал его. Он был безмерно доволен, что под ним находилось существо, сотканное из плоти и крови, и что призрак желтого зверя исчез окончательно.
Ему тоже попадало. Пара костлявых рук не раз старалась схватить его за горло, но энергия Дилка была чудовищна. Он придавил коленом грудь врага и градом ударов привел того в полное подчинение. Постепенно сопротивление уменьшилось. Он побарахтался немножко и затем затих.
Прилив дикой радости охватил Дилка. Что из того, что один его глаз был подбит, губа разорвана и не хватало двух зубов? Все это пустяки. Он убежал от призрака, а, главное захватил голыми руками Шлaгepa.
— Провэн! — закричал он отдышавшись: — Провэн, oн у меня в руках!
Спустя некоторое время появился француз. Он шел осторожно, точно опасаясь ловушки.
— Иди же, не бойся, старина. Я сижу на нем. За последние две минуты он даже не пикнул. Ты не обижайся, но только англичанин способен на такой подвиг. Смотри скорее, он начинает шевелиться.
Пока Провэн искал у себя в кармане спички, из-под Дилка раздался дрожащий голос:
— Дилк, пьяная свинья, вставай. Я научу тебя, как нужно относиться к должностным лицам, когда они находятся при исполнении своих обязанностей. Я — Омрод...
Дилк дрожа поднялся, а француз от изумления вскрикнул. Затем Провэн зажег спичку и вместе с Дилком удивленными глазами посмотрел на несчастную жертву. Несмотря на то, что лицо Омрода было залито кровью, ошибиться было невозможно. Это был не Шлагер, а полицейский комиссар.
Он сел, откашлялся и начал ругаться:
— Что значит это непонятное нападение? Я высадился час тому назад, чтобы арестсовать Шлагера. Он уже на борту катера. Вы знаете, что мы воюем с немцами?
— Да, и поэтому мы очутились здесь. Мы хотели сами арестовать Шлагера.
— Это я и без вас сумел сделать. Вас самих oпacнo оставлять на свободе. Что вы здесь делаете?
Они стали объяснять, но он не дал им договорить и снова стал ругаться.
— Имейте ввиду, что на этот раз вы еще дешево отделались. Я мог бы вас привлечь за буйство и драку, но вы не стоите даже этого. А теперь пошли вон: мне тошно на вас смотреть.
Союзники стояли рядом, прислушиваясь к удаляющимся шагам.
