"Вокруг Света", №28, июль 1928 год, стр. 14-17.
Джимми Гаррингс старался как можно плотнее усесться на суку. Ветер трепал его худенький пиджак и коварно ковылял дерево, на котором он сидел. Для большей бодрости Джимми подкрепил себя выразительным словцом и из одного угла рта переместил давно погасший огрызок сигары в другой. Место он выбрал удачно. Дерево росло совсем близко от большого окна уютного особняка. Большой сад и темнота помогли Джимми не прервать мерного шага дежурного полисмена. Джимми с детства любил темноту... Он еще раз взглянул вниз. Если придется падать, то не страшно, всего второй этаж. Джимми падал и выше. Самое головокружительное падение он уже проделал, когда долетел до ночлежек и взломов. Джимми потер руки и достал резец. Маленький алмаз, точно старый друг, приветливо подмигнул ему. Послышался сухой скрип.
В общем Джимми был громилой недавно. Он совершал отчаянные и смелые проделки, которые иногда легко удаются бесхарактерным людям, но при этом он всегда волновался. И, несмотря на смелость, товарищи считали его «мямлей» и «фигурой». Джимми вздохнул и крепче надавил стекло. Он как-то никуда не подходил. В «приличном» обществе его ругали за карты, лондонские смельчаки, его теперешние товарищи, высмеивали его за мягкотелость и странное сочувствие людям, которых он обкрадывал. Они звали его даже болваном. Нередко самого его убаюкивал на улице дождь, а вместо одеяла окутывал туман, зато на eгo последний шиллинг под крышу залезал какой-нибудь калека или зеленый худосочный мальчишка-карманник.
Да, Джимми редко кончал дело умно.
Р-раз! Алмаз-то хорош, но что за чортово стекло! Ему, Джимми, мешает всегда мечтательность. Дв-ва! Проклятый ветер, он едва не слетел. Руки окоченели и так громко бьется сердце. В сущности, оно ему всегда и мешает, стучит громче, чем у всех людей, и может быть, потому он всегда волнуется и делает глупости.
Ага! Стекло поддалось, еще разик полоснуть... Вот если бы так же без хлопот вынуть и свое дурацкое сердце...
Стекло мягко откинулось во внутрь, на толстую портьеру. Джимми осторожно отставил его в сторону и, влез на подоконник. Все идет точно с разрешения закона, только бы не сглупить...
Джимми раздвинул портьеру и втянул носом приятное тепло. В комнате много вещей, есть ли что годное для скорой ликвидации?
А, вот кресло. Он с приятностью опустился в него. Темнота скрывала его костюм и, поэтому он принял небрежно элегантную позу. Тепло, уютно. Ничто не мешало его мечтательности. Да, когда-то и он сидел в таких креслах, но обстоятельства! Чу! Что это? Вправо от него кто-то тихо крался по коридору. Мягкость и расплывчатость разом исчезли с лица Джимми. Несмотря на облипшие грязью сапоги, он легко, как кошка, прямо из кресла прыгнул за портьеру. Блеснула отворяемая дверь... чиркнул штепсель и комната точно прыгнула, высунув углы мебели и книжные шкафы. Джимми только-только успел затянуть портьерой себя и свою пллюющую холодом и дождем лазейку. Согнутая фигура во фраке подбежала к несгораемому шкафу, руки в белых перчатках умело притиснули там завели здесь, остановили в друтом месте и маленький аргус, сдавшись, раскрыл толстую пасть. Куча бумаг и объемистая коробка лежали в его чреве. Фрак хищно вцепился в нее. Но в коридоре снова раздались шаги и легкое пенье.
— Куда ты так неожиданно скрылся, дорогой мой? — скаэала молодая девушка, входя в комнату. Стройный молодец во фраке уже успел в это время отскочить от шкафа в сторону и Джимми чуть было не прокусил собственную ладонь. Джон Сторк! Чортов парень. Вот неожиданная встреча! Он все еще во фраке, вращается в хорошем обществе и по-прежнему внимателен к несгораемым шкафам. Тут что-то неладно, он зря время не тратит... и даже в этот напряженный момент Джимми ухитрился глубоко вздохнуть. Положительно он был смел только благодаря своей вечной склонности к философствованию.
— Я искал, дорогая... сборник Шелли, — ответил Джон глубоким голосом, что бывало с ним всегда, когда он вoлновaлcя.
— Да ведь он не в этой комнате, тут только папины книги. Пойдем в залу и по пути возьмем его.
Джимми подтянул живот от смеха, при виде, как рука прелестной девушки обняла шею «его» Джона и потянула к двери. Джон Сторк и стихи Шелли! Точно губная помада для пушки.
Джимми осторожно приоткрыл шкаф. Коробка тяжелая. Ба! Бриллианты! Целый убор. Джимми засунул футляр за пaзyxy, взял со стола десяток сигар, щегольские перчатки и элегантно прошелся по комнате.
— Прощай, Джон, — сказал он, протискиваясь обратно через оконную раму, — я оказал тебе услугу, благодаря мне ты еще некоторое время проторчишь во фраке и не так скоро удлинишь своим именем список нашей братии. Ты ведь не я. Тебя свет уважает, ты честный, благородный и сумеешь выглядеть еще какие-нибудь уютные камушки.
Дерево немилостиво в последний раз хлестнуло его суком по голове, но Джимми снисходительно улыбнулся. Теперь он встал на рельсы.
Раздался страшный удар, точно взорвался целый пороховой завод. И вдруг все кругом обезумело. Окошки выгнулись дугой и с силой прыснули стеклом, двери переломились пополам, как сухие щепки. Пол внезапно вспрыгнул и со стоном куда-то полез в гору; стены заскулили, заскрежетали и яростно лопаясь дрались и удирали от других, таких же налезавших сзади полов, потолков, колес и стен. Хаос железа и дерева, внезапная железная и деревянная война. Дерево вопило, трещало, крошилось, железо лязгало, напирало, дыбило, буравило, грохот, свист... Пыль, осатанев точно от побоев, бросалась, завивалась, играла. Слышались крики, стоны, проклятья... Казалось, само небо, сорвавшись с петель, грохнулось об землю. Но, наконец, все стихло.
Джимми почувствовал, что приходит в себя, но глаз сразу не открыл. Голова гудела от сотрясения, что-то в теле ныло. Он быстро поднял руку и положил на грудь. За его новым, с иголочки, жилетом знакомая выпуклость сохранилась на том же месте. Джимми облегченно вздохнул и нежно причмокнул губами, как бы приветствуя те блестящие предметы, которые сохршнишсь на его груди.
Он уцелел. Гм! Это поистине остроумно. Ведь тодько подумать, что начало твориться с этим мощным и стройным экспрессом. Но все-таки Джимми не везло. Чорт подери! Он только что собрался отдохнуть от городской суеты и взбесившихся полицейских. а тут на-те!
Крушение. Один из его славных камушков так хорошо приодел его, подкормил, теперь ему оставалось только незаметно «выбыть». Вот и уехал. Остался жив под поездом. Ну и была же потеха. Джимми помнит только, как его подкинуло, садануло и чем-то прикрыло. В последний момент он еще видел, как откуда-то сзади прилетела громадная перина, что-то вспороло ее брюхо и бешено вертевшиеся колеса дыбом поскакавшего вагона закрутили густое облако белого пуха. Джимми это понравилось, стало на минуту даже смешно — эдакая пуховая метель! Но колесо яростно двинулось прямо к нему в лицо и Джимми, положив руки на бриллианты у себя на груди, закрыл глaзa. Больше он ничего не помнит. Чорт подери! Гвалт стоял такой, будто взломали целый банк. Экспресс разломался, как спичечная коробка. Джимми чихнул и открыл глаза. Обломки вагонов нагромоздились и в одной из образовавшихся ниш он сохранил свою жизнь. В сущности жаль, больше экспресс — тaкoe прямолинейное, деловое создание... И Джимми слетел с рельс, и, пожалуй, так же похож на эти остатки экспресса. Джимми отвел глаза с грозного, спутанного из балок и железа потолка над ним и попробовал двинуться. Его нога нестерпимо заныла, но не поддалась. Джимми забеспокоился. Он оперся на локоть, напрягся и другой рукой отодвинул с ноги громадный обломок стены. Его ловкие пальцы сурово ощупали собственную ногу. Пустяки, простой вывих или ушиб, кость цeлa. Джимми заерзал, чертыхнулся на пыль, полумрак и низкий потолок, мешающий ему сесть и вдруг разом притих.
В темной глубине открывшегося за обломком отверстия что-то блестело. Оно то нежно меркло, то снова неожиданно и дерзко загоралось. Мягкие голубые глаза Джимми прищурились, сделались острыми, рот сжался, шея вытянулась. Синеватый огонек в ложбинке закивал, задрожaл, забегал, казалось, он вот-вот захихикает. Джимми отлично знал этого рода приветствия. Ни вино, ни карты, ни женщины не заставляли так скакать по его жилам кровь. Любимцы, сладостные камушки! Джимми нежно протянул руку, его пальцы призывали этот свет, он так умело привык разлучать два конца — замочек и скрепочку...
Завеса пыли бурно заколыхалась, когда рука Джимми дернулась с добычей обратно. Почти в ту же минуту раздался глубокий вздох, затем стон и мелодичный голос произнес:
— Милосердное небо, что это было?
— Маленькое недоразумение в расписании поездов, мисс, — ответил Джимми.
— О, тут кто-то есть. Я не могу двинуться с места, мое платье притиснуто какой-то глыбой и как только я шевельнусь, она качается. Если только она упадет...
— Гм! А боли вы нигде нe чувствуете?
— Нет, только липнет что-то на подбородке. Вероятно меня чем-то оцарапало и идет кровь. Ах...
Женщина неожиданно завозилась в своей норе и, повидимому, принялась обшаривать ее руками.
— Ну, кто это все время преследует меня! — воскликнула она со слезами в голосе. — Исчезла моя брошь, моя последняя ценная вещь. И как это могло случиться. Где-то мой бедный отец, может, умирает под этими страшными обломками. Я хочу выйти отсюда, помогите же мне. Так не везет, так все рушится, я не хочу жить, не хочy больше. — И незнакомка разразилась рыданиями. Джимми подполз ближе, засунул руки в карманы, засопел и, желая утешить ее, авторитетно произнес:
— Вашему папаше, должно быть, теперь совсем легко и спокойно, бедное дитя.
— Что? Разве он умер? — взвился голос девушки.
— Я неудачно выразился. Я xoтeл сказать, что, может быть, он цел и невредим, — поправился Джимми еще более торжественным тоном.
— Какой вы... неуклюжий, — сердито сказала мисс, из темноты.
Джимми засопел и разговор прервался. Девушка охала, плакала и, наконец, не выдержала.
— Ну, чего вы замолчали? — воскликнула она. — Ведь мы здесь точно в могиле, только ненормальный человек может сидеть в такой обстановке, набрав в рот воды. Молчать, когда... Послушайте, мне вас не видно и я не могу двинуться, иначе глыба раздавит меня, но мне вовсе и не надо видеть вас, чтобы понять, что вы — пастор.
— П-п-п-п... — мог только произнести Джимми, округлив глаза.
— Признайтесь, что вы удивлены. Я могу похвастаться некоторой наблюдательностью. Я сразу же это почувствовала по вашему голосу, такому равнодушному и терпеливому. Ни один человек, кроме пастора, не заговорит елейным голосом, когда и он только что перенес крушение. А то, как вы переносите мои придирки, а...
— По-почему еще? — бормотал ошеломленный Джимми.
— По тому, как вы заикаетесь, когда нужно дать отпор. Все пасторы заикаются, когда сталкиваются с самой жизнью. Я сразу угадала, кто вы. Я надеюсь, г-н пастор, и в будущем этими же путями найти того, кто мне нужен.
— Я вижу, вы бодры и не очень взволнованы происшествием и судьбой вашего отца, — сказал Джимми, набирая воздуху как можно больше и со свистом выпуская его.
— Ха! Ха! Ну не дивно ли это! Он лопается от злости, а все еще проповедует. — Девушка так искренне засмеялась, что будь Джимми даже в самом деле пастором, то и тогда не обиделся бы.
— Мой отец не мямля! — продолжала она. Знакомое слово заставило Джимми повернуться на бок.
— Отец, вероятно, выпрыгнул еще до того, как все рушилось. Oн как раз пошел мыть руки. Но зато мне-то не везет. Пропали сперва бриллианты, теперь и брошка. Что ж, продам последний дом, а yж отыщу своего Джона, — энергично заявила девушка и испуганно ахнула, так как повидимому не посчиталась со спокойствием глыбы, уместившейся на ее платье.
— Бриллианты? — Джимми навострил уши.
— Да, да, бриллианты. И страшно, безумно, безумно-любимый, дорогой, любимейший жених, милый г-н пастор. Как видите, обе вещи не по темпу вашей крови и ваших выцветших глаз. Нет ли у вас платка, кровь так и капает из моего подбородка! Повидимому, меня порезала какая-нибудь железка.
Джимми поторопился свернуть платок в комок и кинуть его в отверстие.
— Спасибо. Вы не можете себе представить, какой это был удар для меня. Мы только что собирались позвать в дом такое же нелепое существо, как вы, и обвенчаться, как вдруг все мое состояние, весь мой фундамент рушится. Окно выломано...
— Этого не могло быть! — вскипел Джимми. — Весь дом сбежался бы...
— Ах, ну не все ли равно! Ну, не выломано, так вырезано. Схоластическая вы придира. Ну вот, окно вырезано, шкаф взломан...
— Опять ерунда. Нужно всегда говорить правду!
— Ну, все равно. Неужели все пасторы так возятся со своими правдами. Ну, вот шкаф открыт, коробка с фамильными драгоценностями исчезла. Джон так надеялся на них, мы хотели обставиться, поездить, а теперь у меня есть только я сама да старый дом. Это почти что ничего, — сокрушенно добавила она.
— Вероятно и Джон того же мнения, — проворчал Джимми.
— Ну, конечно. В его любви я не сомневаюсь, он очень благородный, умный, ловкий, дельный, практичный.
— О, а, гм!
— Что вы там мычите?
— Нет, я поражаюсь вашей наблюдательности.
— Что тут удивляться? Контрасты сходятся. Он практичный и серьезный, а я до глупости доверчива и большая фантазерка.
Джимми пододвинулся ближе к отверстию и приветливо мотнул головой.
— И какому только негодяю понадобились мои камушки? — послышалось оттуда, и Джимми снова отчалил на прежнее место.
— Почему же «негодяю»? — буркнул он.
— А как же иначе? Из-за него я потеряла и драгоценности и жениха. Все из-за какого-то неизвестного подлеца. Мой любимый Джон! Он в тот вечер долго бродил по комнате, был расстроен и почему-то все время цеплялся за пустяшный инцидент — пропажу сигар и перчаток. Он бормотал что-то непонятное, вроде — проделка «мечтательного идиота». Представьте, он даже открыл, что наглый громила отдыхал в кресле! О, Джон поразительно умный! Я помню, он тогда еще хлопнул себя по лбу и крикнул: «Отыщу его! Знаю его!». Больше мне ничего не удалось добиться от него, он даже не поцеловал, не взглянул на меня, так и ушел. Я плакала, конечно... С тех пор уже прошло два месяца. Джон пошел отыскивать вора, а я не выдержала, я страшно беспокоилась и отправилась искать Джона. Денег у меня чуть-чуть, я думала продать брошь, но и ту потеряла.
Девушка снова начала вздыхать и плакать. Где-то шумели моторы автомобилей, очевидно, помощь, наконец, явилась. Джимми молчал в тревоге. Итак, Джон решил отнять его бриллианты. Он догадался, кто спер их. Этот парень способен на все. Кто поверит Джимми, если он скажет, что Джон такой же вор, как и он, но только вор более умелый, живущий в светском обществе, всеми почитаемый? У него, у Джимми, бриллианты, их нельзя ни заложить, ни продать — они слишком крупны. Полиция ищет их всюду. Джон узнал кражу по креслу и перчаткам. В самом же деле, какой дурак, сцапав целое состояние, сядет в кресло, закурит сигару или стибрит перчатки? Один есть такой — и это он, Джимми. Теперь ему крышка. Джон поймает eго. Так нет же! Не видать Джону бриллиантов, не наслаждаться позором Джимми и не получить этой девушки. Джимми дурак. Ну, и ладно. Жизнь ему не особенно нужна, он «приобретет» для ее поддержания еще достаточно. Пусть Джон кипит алчностью низкого негодяя, он, Джимми, всегда любил жизнь за ее художественную сторону — сторону оригинальной неожиданности, случая и разнообразия.
Сердце Джимми вдруг легко забилось, он подтянул больную ногу, заложил руки под голову и мечтательно устремил свой голубой взор в грозный свод нагромоздившихся останков экспресса.
— Мисс, — сказал он. — Вы слышите меня?
— Да, слышу, — ответила девушка, перестав сморкаться и вздыхать.
— Хотите, теперь я опишу вашу внешность?
— Я есть хочу, устала лежать, а эта наглая глыба кивает около меня все грознее и грознее.
— Так вот, я начну по порядку: вам лет тридцать, вы толсты, скучали все годы, никем не замечаемая, и поэтому вы...
— Xи, хи! — послышалось из отверстия.
— ... решили стать оригинальной. Для этого вы усвоили резкие выражения, чрезмерную подвижность и независимые взгляды. Вы ругаете религию, священников и рисуетесь очень пылкой в любви. Жениха вы заполучили вашей коробкой бриллиантов, увяда...
— Замолчите, гнусный сплетник! Мой Джон — идеал благородства.
— Хорошо. Раз вам так неприятно, то перейдем к контрасту. Интересно, так ли я умело обрисую вас, как вы меня. Ну-с, начнем тогда так: вам лет восемнадцать, вы американка, немножко вольная, но женственная, как и все они; вы среднего роста, ваши волосы густы и белокуры, носите вы их косой кругом головы...
— О-о-о-о! Г-н пастор, какие успехи! Мне хочется пожать вашу вялую руку.
— ... кстати, руки ваши изумительно нежны и красивы, вы умеете обнимать ими за шею мужчину...
— О, вы, болтун! Это всегда бывает с пасторами: когда они начинают говорить о чем-нибудь, кроме своей библейской жвачки, то от недостатка опыта впадают в непристойности.
— ... и глаза ваши большие, пламенные, нежные, гордые...
— Хи-хи! — опять услышал Джимми.
— Да, а голос вполне приспособлен для такой страстной фразы: «Джон, дорогой мой, куда ты вдруг пропал?»
И Джимми неподражаемо скопировал мелодичный, грудной голос девушки:
— О, пастор — прелесть, пастор — душка, вы просто... пупсик.
— Гм!
— Теперь моя очередь дать ваш контрастный тип, г-н пастор.
— Но, я еще не кончил...
— Ничего, теперь я.
— Я хочу...
— Нет!
— Это невозможно! Дайте мне тип вашего «благородного» Джона! — крикнул Джимми.
— Нет, ваш! Ваш — добрый пастор, розовый, пухлый и скучный. Раз! Вы — отчаянный развратник, громила жуткий, странный... и оригинальный. Два! Как вам нравится?
— Второе не плохо, только без развратника. Это слово и не подходит и... и вообще не годится. И слово и смысл его очень противны.
— Бросьте вы елейность, наконец!
— Готов.
— Эй, эй, эй! — вдруг раздалось сверху, где-то вдали.
— Жив ли кто внизу? Эй!
Джимми открыл глотку и рявкнул:
— Осторожно, бьется!
— Послушайте, — вдруг сказала мисс, — мне хочется посмотреть на вас, мне думается, вы вовсе не...
— Тсс..
Над ними послышался шум разбираемого железа и голосов. Джимми больше не слушал девушку, которая била от радости в ладоши. Она узнала голос своего отца.
Час спустя их извлекли изодранных, грязных до неузнаваемости, в ссадинах и синяках.
Пока отец сжимал в объятиях плачущую дочь, Джимми закусив губу до крови от боли в ноге, подошел к одному из шофферов и, предложив ему плату, на которую редко получаются отказы, помчался в город.
Вернувшиеся обратно в свой дом, после пережитого, отец и дочь решили отсрочить на время всякие поиски Джона. Но не успели они еще отдохнуть, как их ждал новый сюрприз. В одно утро вошедшая служанка подала барышне пакет и письмо.
— Кто принес? — спросила девушка.
— Не знаю, мисс, какой-то хромой джентльмен. Лично вам.
Наша молодая героиня развернула пакет и зашаталась. Перед ней играли ее дивные бриллианты. Среди них находилась и ее брошь и только в колье недоставало одного камня.
Вся дрожа, она вскрыла письмо...
Уважаемая мисс! Вот ваши бриллианты. Вы не дали мне тогда нарисовать противоположный тип вашего жениха Джона. То был бы не вымысел, а сущая правда. Пусть возвращенные бриллианты послужат веским доказательством к моим словам. И я, и Джон, мы люди с одинаковой любовью в крови к хорошим вещам. Понятия о собственности в нас одинаково расплывчаты, но неодинаковы наши поступки: я фантазер, Джон — делец. В ту ночь я вырезал окно, а он открыл шкаф. Но вошли вы, обняли его за шею и сказали, что сборник Шелли в другой комнате. Джон вынюхал бриллианты, я же приобрел их с вашей помощью. По некоторым невинным занятиям Джон угадал, что в комнате был я. Отнять от меня бриллианты он вполне мог. Джона не уличить потому что он хитер и еще продолжает носить фрак, я же сплю в ночлежке и уже беспокою сон полицейских, но в сущности мы с ним люди одной категории. Более глубокая причина возвращения этих дивных камушков вам не интересна. Примите лучшие пожелания к вашей следующей свадьбе с каким-нибудь полным контрастом вашего бывшего Джона:
«Пастор» Джимми.
Недостающий бриллиант помог мне очутиться вместе с вами в том чертовски сообразительном экспрессе...
Двое обтрепанных бродяг чокнулись и взглянули друг на друга.
— Чортов Джимми! — сказал один из них. — Теперь, когда мы с тобой только что обделали славное дельце и как бы подружились, скажи, чортов сын, ведь это ты тогда стибрил и отдал девчонкины бриллианты? Скажи, не бойся, ведь теперь и мой фрак тю-тю! Последние жемчуга баронессы прошли колом по мне... Это был ты?
Голубые глаза Джимми мечтательно заглянули в бокал.
— Нет. — сказал он, — то был пастор добрый, пухлый, розовый и скучный...
— Никак уж ты опьянел, парень? Так оно и есть...
