"Вестник Знания", №1, январь, 1903 год, стр. 125-137

Изъ литературы и жизни.

I.
"На Днѣ“ Горькаго.

Только что вышла изъ печати и появилась въ продажѣ столь нашумевшая пьеса Максима Горькаго «На Днѣ». Кстати, не мѣшаетъ отмѣтить мимоходомъ: несмотря на то, что книжка только что вышла, на обложкѣ ея уже читаемъ: «Изданіе седьмое, тридцать первая тысяча». Что-же это значить? Неужели въ одинъ день успѣли разойтись шесть изданій..... (!?)

Содержаніе пьесы «На днѣ» (авторъ помѣчаетъ: «Картины, четыре акта») болѣе или менѣе извѣстно читающей публике. Извѣстно и о громадномъ успѣхѣ, выпавшемъ на долю пьесы въ московскомъ «Художественномъ театрѣ», гдѣ она впервые поставлена была 18 декабря истекшаго (1902 года). Мы ограничимся поэтому самымъ краткимъ пересказомъ содержанія пьесы. Дѣйствіе происходитъ въ «подвалѣ, похожемъ на пещеру». Обстоятельства, несчастье и пороки собрали сюда сь десятокъ погибшихъ людей, — сбившихся съ кругу и спившихся босяковъ. Среди нихъ есть бывшій аристократъ «баронъ», бывшій актеръ, бывшій игрокъ. (онъ же убійца — мститель за сестру) воръ, падшая женщина и др. Это — постоянное населеніе подвала. Другая категорія жильцовъ — люди, недалеко ушедшіе отъ босяковъ, но они держатся еще за трудъ, какъ за якорь спасенія. Это напримѣръ — торговка, опустившійся ремесленникъ, мечтающій поправиться и др. Безпросвѣтная тьма царить въ этомъ подвалѣ: нѣтъ свѣта извнѣ, нѣтъ его и извнутри. Тутъ раздаются, правда, и смѣхъ, и шутки, но отъ нихъ не весело. Тѣмъ не менѣе, и эти «конченые» люди — все-таки люди: у нихъ живая душа есть. И когда сюда является старичекъ Лука, «странникъ безъ паспорта», то онъ своимъ простымъ, ласковымъ словомъ, своей вѣрой въ человѣка освѣщаетъ эту безпросвѣтную тьму. Но не на долго. Происходить убійство хозяина подвала, является полиція и во время замѣшательства Лука исчезаетъ. Безпросвѣтная тьма опять водворяется въ подвалѣ... aктеръ вѣшается... Но мы уже видѣли, какъ во тьмѣ шевельнулась душа и этого достаточно для того, чтобы мы съ ужасомъ поняли, что обитатели подвала — «не мертвые, а живые».

Таково вкратцѣ содержаніе «картинъ», составляющихъ въ совокупности пьесу «На днѣ». Надо согласиться, что въ ней Горькій сдѣлалъ значительный шагъ впередъ по сравненію съ «Мѣщанами» если не въ смыслѣ техники и построенія пьесы (все еще слабыхъ), то въ смыслѣ міросозерцанія и жизнепониманія. Въ «Мѣщанахъ» люди «настраиваются жить», и, повидимому, всѣ способы для этого у нихъ имѣются: средства, силы, образованіе. Но ничего у нихъ не выходитъ, даже у сильнаго духомъ Нила, потому что нѣтъ у нихъ того главнаго, что для жизни нужно — любви. Содержаніе свое они черпають изъ ненависти другъ къ другу — и эта ненависть заразительно дѣйствуетъ на самого автора. Оттого то пьеса, при всей ея талантливости — не какъ пьесы, а какъ обрисовки характеровъ — производить въ концѣ-концовъ удручающее впечатлѣніе. Если мы вспомнимъ, что московскiй художественный театръ всегда усиливаетъ тона и сгущаетъ краски автора, то мы поймемъ причины неуспѣха, постигшаго «Мѣщанъ».

Въ противоположность этой пьесѣ — новое драматическое произведенiе Горькаго показываетъ намъ свѣтъ среди людей, карабкающихся «на днѣ», т. е. на глубинѣ человѣческаго несчастія, паденія и нищеты. Пусть Лука, при всей своей «акимовской» простотѣ — большой хитрецъ, спасаетъ людей ложью, — все-таки онъ вносить примирительное начало: въ этомъ — художественный плюсъ пьесы и причина ея необычайнаго успѣха.

Пользуясь выходомъ въ свѣтъ пьесы, приводимъ отрывокъ изъ четвертаго дѣйствія, разыгрывающагося уже по уходѣ старика. По этому отрывку можно судить о впечатлѣніи, оставленномъ Лукою на обитателей «дна».

Сатинъ. Оставь ихъ, Баронъ! Къ чорту!.. Пускай кричатъ... разбиваютъ себѣ головы... пускай! Смыслъ тутъ есть!.. Не мѣшай человѣку, какъ говорилъ старикъ... Да, это онъ, старая дрожжа, проквасилъ намъ сожителей...

Клещъ. Поманилъ ихъ куда-то... а самъ — дорогу не сказалъ...

Баронъ. Старикъ — шарлатанъ...

Настя. Врешь! Ты самъ — шарлатанъ!

Баронъ. Цыцъ, леди!

Клещъ. Правды онъ... не любилъ, старикъ-то... Очень противъ правды возставалъ... такъ и надо! Вѣрно, — какая тутъ правда? И безъ нея — дышать нечѣмъ... Вонъ князь... руку-то раздавилъ на работѣ... отпилить напрочь руку-то придется, слышь... вотъ и правда!

Сатинъ (ударяя кулакомъ по столу) Молчать! Вы — всѣ — скоты! Дубье... молчать о старикѣ! (Спокойнѣе). Ты, Баронъ, — всѣхъ хуже!.. Ты — ничего не понимаешь... и — врешь! Старикъ — не шарлатанъ! Что такое правда? Человѣкъ — вотъ правда! Онъ это понималъ... вы — нѣтъ! Вы — тупы, какъ кирпичи... Я понимаю старика... да! Онъ вралъ... но — это изъ жалости къ вамъ, чортъ вась возьми! Есть много людей, которые лгутъ изъ жалости къ ближнему... И — знаю! я — читалъ! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгутъ!.. Есть ложь утѣшительная, ложь примиряющая... ложь оправдываеть ту тяжесть, которая раздавила руку рабочаго... и обвиняетъ умирающаго съ голода...Я — знаю ложь! Кто слабъ душой... и кто живетъ чужими соками, — тѣмъ ложь нужна... однихъ она поддерживаетъ, другіе — прикрываются ею... А кто самъ себѣ хозяинъ... кто не зависитъ и не жретъ чужого, зачѣмъ тому ложь? Ложь — религія рабовъ и хозяевъ... Правда — Богъ свободнаго человѣка!

Баронъ. Браво! Прекрасно сказано! Я — согласенъ! Ты говоришь... какъ порядочный человѣкъ!

Сатинъ. Почему-же иногда шулеру не говорить хорошо, если порядочные люди... говорятъ, какъ шулера? Да... я много позабылъ, но — еще кое-что знаю! Старикъ? Онъ — умница!.. Онъ подѣйствовалъ на меня какъ кислота на старую и грязную монету... Выпьемъ за его здоровье! Наливай...

Сатинъ (усмѣхаясь). Старикъ живетъ изъ себя... онъ на все смотритъ своими глазами. Однажды я спросилъ его: дѣдъ! зачѣмъ живутъ люди? (Стараясь говорить голосомъ Луки и подражая его манерамъ). А — для лучшаго люди то живутъ, милачокъ! Вотъ, сказалъ, живуть столяры и все — хламъ-народъ... И вотъ отъ нихъ рождается столяръ... такой столяръ, какого подобнаго и не видала земля, и всѣхъ онъ превысилъ и нѣтъ ему въ столярахъ равнаго. Всему онъ столярному дѣлу свой обликъ даетъ и сразу дѣло на двадцать лѣтъ впередъ двигаетъ... Такъ же и всѣ другіе... слесаря, тамъ... сапожники и прочіе рабочіе люди... и всѣ крестьяне... и даже господа — для лучшаго живуть! Всякъ думаетъ, что для себя проживаетъ, анъ выходитъ, что для лучшаго! По сту лѣтъ... а, можетъ, и больше «для лучшаго человѣка живутъ!».

(Настя упорно смотритъ въ лицо Сатина. Клещъ перестаетъ работать надъ гармоніей и тоже слушаетъ. Баронъ, низко наклонивъ голову, тихо бьетъ пальцами по столу. Актеръ высунувшись съ печи, хочетъ осторожно слѣзть на нары).

Въ философіи Сатина, за которымъ несомнѣнно, скрывается самъ авторъ — художественный смыслъ пьесы, въ ремаркѣ, показывающей дѣйствіе этой философіи на обитателей «костылевки» — ея житейскій смыслъ: не бойтесь опуститься на дно — и тамъ, среди грубости, невѣжества, преступленiй, нищеты и разврата жива душа человѣческая...

II.
Графъ Левъ Толстой по поводу своей книги "Война и Миръ" ¹).

«Печатая сочиненіе, на которое положено мною пять лѣтъ непрестаннаго и исключительнаго труда, при наилучшихъ условіяхъ жизни, мнѣ хотѣлось въ предисловіи къ этому сочиненію изложить мой взглядъ на него и тѣмъ предупредить тѣ недоумѣнія, которыя могутъ возникнуть въ читателяхъ. Мнѣ хотѣлось, чтобы читатели не видѣли и не искали въ моей книгѣ того, чего я не хотѣлъ или не умѣлъ выразить, и обратили бы вниманіе на то именно, что я хотѣлъ выразить, но на чемъ (но условіямъ произведенія) не считалъ удобнымъ останавливаться. Ни время, ни мое умѣнье не позволили мнѣ сдѣлать вполнѣ того, что я былъ намѣренъ, и я пользуюсь гостепріимствомъ спеціальнаго журнала для того, чтобы хотя неполно и кратко, для тѣхъ читателей, которыхъ это можетъ интересовать, изложить взглядъ автора на свое произведенiе.

1) Что такое «Война и Миръ»? Это не романъ, еще менѣе поэма, еще менѣе историческая хроника. «Война и Миръ» есть то, что хотѣлъ и могъ выразить авторъ въ той формѣ, въ которой оно выразилось. Такое заявленіе о пренебреженіи автора къ условнымъ формамъ прозаическаго художественнаго произведенія могло бы показаться самонадѣянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имѣло примѣровъ. Исторія Русской литературы со времени Пушкина не только представляетъ много примѣровъ такого отступленія отъ европейской формы, но не даетъ даже ни одного примѣра противнаго. Начиная отъ «Мертвыхъ Душъ» Гоголя и до «Мертваго Дома» Достоевскаго, въ новомъ періодѣ Русской литературы нѣтъ ни одного художественнаго прозаическаго произведенія, немного выходящаго изъ посредственности, которое бы вполнѣ укладывалось въ форму романа, поэмы или повѣсти.

2) Характеръ времени, какъ мнѣ выражали нѣкоторые читатели при появленіи въ печати первой части, не достаточно опредѣленъ въ моемъ сочиненіи. На этотъ упрекъ я имѣю возразить слѣдующее. Я знаю, въ чемъ состоитъ тотъ характеръ времени, котораго не находятъ въ моемъ романѣ, — это ужасы крѣпостного права, закладыванье женъ въ стѣны, сѣченье взрослыхъ сыновей. Салтычиха и т. п.; и этотъ характеръ того времени, который живетъ въ нашемъ представленіи, я не считаю вѣрнымъ и не желалъ выразить. Изучая письма, дневники, преданія, я не находилъ всѣхъ ужасовъ этого буйства въ большей степени, чѣмъ нахожу ихъ теперь, или когда либо. Въ тѣ времена также любили, завидовали, искали истины, добродѣтели, увлекались страстями: также была сложная, умственно-нравственная жизнь, даже иногда болѣе утонченная, чѣмъ теперь, въ высшемъ сословіи. Ежели въ понятіи нашемъ составилось мнѣніе о xaрактерѣ своевольства и грубой силы того времени, то только отъ того, что въ преданіяхъ, запискахъ, повѣстяхъ и романахъ до насъ наиболѣе доходили выступающіе случаи насилія и буйства. Заключать о томъ, что преобладающій характеръ того времени было буйство, — также несправедливо, какъ несправедливо заключилъ бы человѣкъ, изъ-за горы видящій однѣ макушки деревъ, что въ мѣстности этой ничего нѣтъ, кромѣ деревьевъ. Есть характеръ того времени (какъ и характеръ каждой эпохи), вытекающій изъ большей отчужденности высшаго круга отъ другихъ сословій, изъ царствовавшей философіи, изъ особенностей воспитанія, изъ привычки употреблять французскій языкъ и т. п. И этотъ характеръ я старался, сколько умѣлъ, выразить».

Замѣчанія 3) и 4) касаются употребленія французскаго языка въ «Войнѣ и Мирѣ» и именъ дѣйствующихъ лицъ. Особеннаго значенія замѣчанія эти не имѣютъ. Затѣмъ Л. Н. Толстой переходитъ къ изложенію дальнѣйшихь мыслей и говоритъ:

5) «Разногласіе мое въ описаніи историческихъ событій съ рассказами историковъ. Оно не случайное, а неизбѣжное. Историкъ и художникъ, описывая почти историческую эпоху, имѣютъ два совершенно различные предмета. Какъ историкъ будетъ неправъ, ежели онъ будетъ пытаться представить историческое лицо во всей его цѣльности, во всей сложности отношеній ко всѣмъ сторонамъ жизни, такъ и художникъ не исполнитъ своего дѣла, представляя лицо всегда въ его значеніи историческомъ. Кутузовъ не всегда съ зрительной трубкой, указывая на враговъ, ѣхалъ на бѣлой лошади. Ростопчинъ не всегда съ факеломъ зажигалъ Вороновскій домъ (онъ даже никогда этого не дѣлалъ), и императрица Марія Ѳеодоровна не всегда стояла въ горностаевой мантіи, опершись рукой на сводъ законовъ; а такими ихъ представляетъ себѣ народное воображеніе.

Для историка, въ смыслѣ содѣйствія, оказаннаго лицомъ какой-нибудь одной цѣли, есть герои; для художника, въ смыслѣ соотвѣтственности этого лица всѣмъ сторонамъ жизни, не можетъ и не должно быть героевъ, а должны быть люди.

Историкъ обязанъ иногда, пригибая истину, подводить всѣ дѣйствія историческаго лица подъ одну идею, которую онъ вложилъ въ это лицо. Художникъ, напротивъ, въ самой одиночности этой идеи видитъ несообразность съ своей задачей и старается только понять и показать не извѣстнаго дѣятеля, а человѣка.

Въ описаніи самыхъ событій различіе еще рѣзче и существеннѣе. Историкъ имѣетъ дѣло до результатовъ событія, художникъ до самаго факта событія».

Здѣсь Толстой приводитъ примѣры, изъ которыхъ мы заимствуемъ слѣдующій:

«Послѣ потери Севастополя, говоритъ Толстой, начальникъ артиллеріи Крыжановскiй прислалъ мнѣ донесенія артиллерійскихъ офицеровъ со всѣхъ бастіоновъ и просилъ, чтобы я составилъ изъ этихъ болѣе чѣмъ 20-ти донесеній — одно. Я жалѣю, что не списалъ этихъ донесеній. Это былъ лучшій образецъ той наивной, необходимой военной лжи, изъ которой составляются описанія. Я полагаю, что многіе изъ тѣхъ товарищей моихъ, которые составляли тогда эти донесенія, прочтя эти строки, посмѣются воспоминанію о томъ, какъ они по приказанію начальства писали то, чего не могли знать. Всѣ испытавшiе войну знаютъ, какъ способны русскіе дѣлать свое дѣло на войнѣ и какъ мало способны къ тому, чтобы его описывать съ необходимой въ этомъ дѣлѣ хвастливой ложью».

«Итакъ, продолжаетъ Толстой, задача художника и историка совершенно различна, и разногласіе съ историкомъ въ описаніи событій и лицъ въ моей книгѣ — не должно поражать читателя.

Но художникъ не долженъ забывать, что представленіе объ историческихъ лицахъ и событіяхъ, составившееся въ народѣ, основано не на фантазіи, а на историческихъ документахъ, насколько могли ихъ сгруппировать историки; а потому, иначе понимая и представляя эти лица и событія, художникъ долженъ руководствоваться, какъ и историкъ, историческими матеріалами. Вездѣ. гдѣ въ моемъ романѣ говорятъ и дѣйствуютъ историческія лица, я не выдумывалъ, а пользовался матеріалами, изъ которыхъ у меня во время моей работы образовалась цѣлая библіотека книгъ, заглавія которыхъ я не нахожу надобности выписывать здѣсь, но на которыя всегда могу сослаться.

6) Наконецъ шестое и важнѣйшее для меня соображеніе касается того малаго значенія, которое, по моимъ понятіямъ, имѣютъ такъ называемые великіе люди въ историческихъ событіяхъ.

Изучая эпоху столь трагическую, столь богатую громадностью событій и столь близкую къ намъ, о которой живо столько разнороднѣйшихъ преданій, я пришелъ къ очевидности того, что нашему уму недоступны причины совершающихся историческихъ событій. Сказать (что кажется всѣмъ весьма простымъ), что причины событій 12-го года состоятъ въ завоевательномъ духѣ Наполеона и въ патріотической твердости императора Александра Павловича, также безсмысленно, какъ сказать, что причины паденія Римской Имперіи заключаются въ томъ, что такой-то варваръ повелъ свои народы на Западъ, а такой-то римскій императоръ дурно управлялъ государствомъ, или что огромная, срываемая гора упала отъ того, что послѣдній работникъ ударилъ лопатой.

Такое событію, гдѣ милліоны людей убивали другъ друга и убили половину миліона, не можетъ имѣть причиной воли одного человѣка: какъ человѣкъ не могъ одинъ подкопать гору, такъ не можетъ одинъ человѣкъ заставить умирать 500 тысячъ. Но какія же причины? Одни историки говорятъ, что причиной былъ завоевательный духъ французовъ; патріотизмъ Россіи. Другіе говорятъ о демократическомъ элементѣ, который разносили полчища Наполеона, и о необходимости Россіи вступить въ связь съ Европою, и т. п. Но какъ же миліоны людей стали убивать другъ друга, кто это велѣлъ имъ? Кажется, ясно для каждаго, что отъ этого никому не могло быть лучше, а всѣмъ хуже, зачѣмъ же они это дѣлали? Можно сдѣлать и дѣлаютъ безчисленное количество ретроспективныхъ умозаключенiй о причинахъ этого безсмысленнаго событія; но огромное количество этихъ объясненій и совпаденіе всѣхъ ихъ къ одной цѣли только доказываетъ то, что причинъ этихъ безчисленное множество, и что ни одну изъ нихъ нельзя назвать причиной.

Зачѣмъ милліоны людей убивали другъ друга, тогда какъ съ сотворенія міра извѣстно, что это и физически, и нравственно дурно?

Затѣмъ, что это такъ неизбѣжно было нужно, что, исполняя это, люди исполняли тотъ стихійный зоологическій законъ, который исполняютъ пчелы, истребляя другъ друга къ осени, по которому самцы животныхъ истребляютъ другъ друга. Другого отвѣта нельзя дать на этотъ страшный вопросъ.

Эта истина не только очевидна, но такъ прирожденна каждому человѣку, что ее не стоило бы доказывать, ежели бы не было другого чувства и сознанія въ человѣкѣ, которое убѣждаетъ его, что онъ свободенъ во всякій моментъ, когда онъ совершаетъ какое-нибудь дѣйствіе.

Разсматривая исторію съ общей точки зрѣнія, мы несомнѣнно убѣждены въ предвѣчномъ законѣ, по которому совершаются событія. Глядя съ точки зрѣнія личной, мы убѣждены въ противномъ.

Человѣкъ, который убиваетъ другого, Наполеонъ, который отдаетъ приказаніе къ переходу черезъ Нѣманъ, вы и я, подавая прошеніе объ опредѣленіи на службу, поднимая и опуская руку, мы всѣ несомнѣнно убѣждены, что каждый поступокъ нашъ имѣетъ основаніемъ разумныя причины, и нашъ произволъ, и что отъ насъ зависѣло поступить такъ или иначе, и это убѣжденіе до такой степени присуще и дорого каждому изъ насъ, что, несмотря на доводы исторіи и статистики преступленій (убѣждающіе насъ въ непроизвольности дѣйствій другихъ людей), мы распространяемъ сознаніе нашей свободы на всѣ наши поступки.

Противорѣчіе кажется неразрѣшимымъ. Совершая поступокъ, я убѣжденъ, что я совершаю его по своему произволу, разсматривая этотъ поступокъ въ смыслѣ его участія въ общей жизни человѣчества (въ его историческомъ значеніи), я убѣждаюсь, что поступокъ этотъ быль предопредѣленъ и неизбѣженъ. Въ чемъ заключается ошибка?

Психологическія наблюденія о способности человѣка ретроспективно поддѣлывать мгновенно подъ совершившійся фактъ цѣлый рядъ мнимо-свободныхъ умозаключеній (это я намѣренъ изложить въ другомъ мѣстѣ болѣе подробно) подтверждаютъ предположеніе о томъ, что сознаніе свободы человѣка при совершеніи извѣстнаго рода поступковъ, ошибочно. Но тѣ же психологическiя наблюденія доказываютъ, что есть другой рядъ поступковъ, въ которыхъ сознаніе свободы не ретроспективно, а мгновенно и несомнѣнно. Я несомнѣнно могу, что бы ни говорили матеріалисты, совершить дѣйствіе или воздержаться отъ него, какъ скоро дѣйствіе это касается одного меня. Я несомнѣнно, по одной моей волѣ, сейчасъ поднялъ и опустилъ руку. И сейчасъ могу перестать писать. Вы сейчасъ можете перестать читать. Несомнѣнно по одной моей волѣ и внѣ всѣхъ препятствій я сейчасъ мыслью перенесся въ Америку или къ любому математическому вопросу. Я могу, испытывая свою свободу, поднять и съ силой опустить свою руку въ воздухѣ. Я сдѣлалъ это. Но подлѣ меня стоитъ ребенокъ, я поднимаю надъ нимъ руку и съ той же силой хочу опустить на ребенка. Я не могу этого сдѣлать. На этого ребенка бросается собака, я не могу не поднять руку на собаку. Я стою во фронтѣ и не могу не слѣдовать зa движеніями полка. Я не могу въ сраженіи не идти съ своимъ полкомъ вь атаку и не бѣжать, когда всѣ бѣгутъ вокругъ меня. Я не могу, когда я стою на судѣ защитникомъ обвиняемаго, перестать говорить или знать то, что я буду говорить. Я не могу не мигнуть глазомъ противъ направленнаго въ глазъ удара.

Итакъ, есть два рода поступковъ. Одни зависящіе, другіе не зависящiе отъ моей воли. И ошибка, производящая противорѣчіе, происходитъ только отъ того, что сознаніе свободы (законно сопутствующее всякому поступку, относящемуся до моего я, до самой высшей отвлеченности моего существованія) я неправильно переношу на мои поступки, совершаемые въ совокупности съ другими людьми и зависящіе отъ совпаденія другихъ произволовъ съ моимъ. Опредѣлить границу области свободы и зависимости весьма трудно, и опредѣленіе этой границы составляетъ существенную и единственную задачу психологіи: но, наблюдая за условіями проявленія нашей наибольшей свободы и наибольшей зависимости, нельзя не видѣть, что чѣмъ отвлеченнее и потому чѣмъ менѣе наша дѣятельность связана съ дѣятельностями другихъ людей, тѣмъ она свободнѣе; и наоборотъ, чѣмъ больше дѣятельность наша связана съ другими людьми, тѣмъ она не свободнѣе.

Ошибочно или нѣтъ, но вполне убѣдившись въ этомъ въ продолженіе моей работы, я, естественно, описывая историческія событія 1805, 1807 и особенно 1812 года, въ которомъ наиболѣе выпукло выступаетъ этотъ законъ предопредѣленія ²), я не могъ приписывать значенія дѣламъ тѣхъ людей, которымъ казалось, что они управляютъ событіями, но которые менѣе всѣхъ другихъ участниковъ событій вносили въ нихъ свободную человѣческую дѣятельность. Дѣятельность этихъ людей была занимательна для меня только въ смыслѣ иллюстраціи того закона предопредѣленiя, который, по моему убѣжденію, управляетъ исторіею, и того психологическаго закона, который заставляетъ человѣка, исполняющаго самый несвободный поступокъ, поддѣлывать въ своемъ воображеніи цѣлый рядъ ретроспективныхъ умозаключеній, имѣющихъ цѣлью доказать ему самому его свободу».

III.
Голландскіе плантаторы, ихъ милліоны и рабы.

Недавно въ книжныхъ магазинахъ Амстердама появилась небольшая въ 80 страницъ, книжка подъ заглавіемъ: «De Millioenen uit Deli». Авторъ ея J. van den Brand показалъ міру ужасныя картины, которыя, казалось, давно исчезли изъ жизни, которымъ, казалось, нельзя уже повторяться со временъ геніальнаго Мультатули, раскрывшаго ихъ въ ужасающей наготѣ сорокъ лѣтъ тому назадъ, пострадавшаго за это, осужденнаго голландцами, но затѣмъ возвеличеннаго всѣмъ цивилизованнымъ міромъ за борьбу съ неправдой. Съ тѣхъ поръ — доказывали голландцы — подъ вліяніемъ горячей проповѣди Мультатули произошло оздоровленіе въ колоніальномъ управленіи и установились наилучшія отношенія между плантаторами и туземцами.

Книжка ванъ-денъ-Бранда доказываетъ ложь этихъ утвержденій. Положеніе ничуть не измѣнилось. Въ голландскихъ колоніяхъ по прежнему творятся ужасы и жестокости, которымъ нѣтъ имени. Брандъ приводитъ тяжкія, неумолимыя доказательства правильности своихъ обвиненій.

Онъ обвиняетъ своихъ соплеменниковъ, разжирѣвшихъ голландскихъ милліонеровъ въ томъ, что они — ни болѣе, ни менѣе, какъ ввели невольничество въ колоніяхъ ради хищническихъ цѣлей наибольшей наживы. На оберткѣ книги van den Brand перепечаталъ объявленіе недавно помѣщенное въ выходящемъ въ Дели на Суматрѣ дневникѣ (Deli Courant). Оно гласитъ:

Не вѣрится глазамъ! Ужасающія картины изъ «Хижины дяди Тома» воскресли! Призраки выходятъ изъ могилъ! Все, что авторъ разсказываетъ, пережито имъ, произошло на его глазахъ, относится къ послѣднимъ годамъ.

«Было одиннадцать часовъ — говорить онъ — когда nocлѣ долгой прогулки верхомъ подъ палящими лучами солнца въ облакахъ пыли я подъѣхалъ къ дому г-на X. Онъ отсутствовалъ; я сѣлъ на верандѣ, дожидаясь его возвращенія. Вдругъ, слышу голосъ, похожій на собачій визгъ, какъ бы выходящій изъ подъ земли (дома въ Дели строятся на столбахъ высотою въ 1—2 метра). Я пошелъ посмотрѣть, что за причина этого жалобнаго визга.

Внизу подъ домомъ я увидѣлъ дѣвочку лѣтъ 15—16, яванку, привязанную къ столбу такимъ образомъ, какъ когда-то прикрѣпляли людей къ кресту. Отвѣсные лучи жгли ея совсѣмъ обнаженное тѣло. Мне объяснили, за что она наказана. Она предпочла подарить свою любовь туземцу, чемъ г-ну X. Въ наказаніе тотъ приказалъ прикрѣпить ее къ столбу и намазать нѣкоторыя части ея тѣла испанскимъ перцемъ. То была причина ея по истинѣ нечеловѣческихъ стоновъ. Я не могъ смотрѣть на ея мученіе и убѣжалъ. Мнѣ говорили, что женщина была въ этомъ положеніи весь день «съ шести часовъ утра до шести часовъ вечера». Преступникъ отданъ былъ подъ судъ. Колоніальное общество, въ которомъ онъ служилъ, само взялось его наказать. Вы думаете, что онъ заключенъ былъ въ тюрьму. Забавное требованіе! Его перевели только въ другое мѣсто, и то лишь потому, что опасались вооруженнаго возстанія туземцевъ».

Какъ всегда при подобномъ положеніи вещей, какъ было вь Соединенныхъ Штатахъ (южныхъ) Америки, какъ водится ныне въ нѣмецкихъ колоніяхъ Африки — справедливость бываетъ здѣсь двоякая: одна для туземцевъ, другая для европейцевъ. Иначе говоря — есть только одна «справедливость» — для вторыхъ, туземцы же о ней не могутъ и мечтать. Существуетъ лишь одинъ судъ, который судить европейцевъ, для всего западнаго побережья: онъ находится въ Батавіи. Когда обвиняемый въ истязаніи туземцевъ докажетъ въ Батавіи, что онъ неповиненъ — на всемъ побережьи господствуетъ безмѣрная радость: это побѣдилъ европеецъ — классъ, цѣлый народъ. Если яванецъ въ Дели желаетъ подать жалобу на плантатора, онъ долженъ искать справедливости въ Батавскомъ судѣ: это то-же какъ еслибъ преступленіе, совершенное въ Амстердамѣ, разбиралъ судъ, засѣдающій въ Мадридѣ. Какъ отправляться туда истерзанному, покрытому ранами человѣку, которому приходится прежде всего ложиться на цѣлыя недѣли, а то и мѣсяцы въ госпиталь, пока онъ не излѣчится? Затѣмъ, какъ найти ему свидѣтелей, когда его напуганные, бѣдные сородичи готовы измѣнить своему брату за грошъ плантатора, за малѣйшее обѣщаніе облегчить ихъ тяжелую долю; не пойдутъ они свидѣтельствовать ради другого на край свѣта. Почему результата большей части дѣлъ въ Батавіи — оправданіе европейца, — на котораго прислана письменная жалоба, не подтвержденная свидѣтельскими показаніями.

Рабочіе въ Голландской Индіи считаются не людьми, а товаромъ, имѣющимъ конкретную цену на рынкѣ — вотъ секретъ такого положенія вещей.

Въ дневникѣ Sumatra-Post отъ 7 Мая 1902 года появилось слѣдующее объявленіе:

Цѣлая глава книги посвящена авторомъ описанію путей, на которыхъ яванская женщина добываетъ свой саронгъ, самую цѣнную часть одежды мѣстной женщины. Саронгъ стоитъ полный долларъ. За 10 часовъ работы яванка получаетъ въ лучшемъ случаѣ 15 центовъ (копеекъ); чаще всего 2 доллара, 2 доллара 20 центовъ въ мѣсяцъ. А такъ какъ для пропитанія себя мѣстная женщина должна издержать около 13 центовъ въ день, то очевидно, что она не зарабатываетъ даже столько, сколько ей нужно, для пропитанія, — не можетъ быть слѣдовательно и рѣчи о томъ, чтобы отложить что-либо на саронгъ; отсюда вопросъ: какимъ образомъ она добываетъ саронгъ, желая одѣться. Отвѣтъ простъ: посредствомъ проституціи. Пять центовъ получаетъ яванка отъ китайцевъ, работающихъ въ плантаціяхъ за эту функцію.

«Когда я навѣстилъ въ сопровожденiи директора — пишетъ Брандъ - одну изъ самыхъ обширныхъ плантацій и проходилъ мимо домовъ, въ которыхъ живутъ кули, я спросилъ: «а гдѣ живутъ работницы яванки?» Онъ отвѣтилъ: «Онѣ не имѣютъ собственныхъ жилищь; живуть, какъ придется»... Инспекторъ акціонернаго общества Deli Maatschappij сознался, что общество ежегодно выписываетъ нѣсколько сотъ яванскихъ женщинъ для работающихъ въ плантаціяхъ китайцевъ. «Мы должны думать объ удобствахъ рабочаго. Мы пользуемся его силой рабочей, а женщины-яванки весьма дешевы. Если же китаецъ доволенъ, то онъ работаетъ охотнѣе и и дивидендъ нашъ увеличивается».

Дивидендъ, — это главное; ради него забываются элементарныя человѣческія чувства!

IV.
Въ странѣ голода.

Въ «Revue des deux Mondes» отъ 1 января с. г. П. Лоти представляетъ ужасающую картину обнищанія и гибели всякой жизни въ тѣхъ провинціяхъ Восточной Индіи, которыя вслѣдствіе повторяющейся постоянно засухи медленно превращаются въ мертвую пустыню.

«Выжженныя солнцемъ степи, сѣрыя равнины въ перемежку съ зерновыми полями шириною въ небольшія моря. Нѣтъ уже величественныхъ кокосовыхъ пальмъ; торчатъ лишь рѣдкіе алоэ; тощія финиковыя пальмы, испорченныя засухою, растутъ тутъ и тамъ вокругь селеній, наноминающихъ аравійскія. Исламъ, любующійся печальной природой, блескамн пустыни, наложилъ на все свое клеймо.

По мѣрѣ движенія въ глубь однообразныхь равнинъ, засуха увеличивается съ каждымъ часомъ. Рисовыя поля представляютъ картину полнаго уничтоженія, будто послѣ пожара. Просовыя поля, болѣе выносливыя, чѣмъ рисъ, пожелтѣли и выглядятъ безнадежно; среди тѣхъ, которыя еще не начали вымирать, на сваленныхъ въ кучи вѣтвяхъ сидятъ сторожа, прогоняя мышей и птицъ, которыя пожрали бы все: бѣдное человѣчество, которому угрожаетъ голодъ, упорно стережетъ эти нѣсколько зеренъ, борясь за нихъ съ животными, доведенными до такого же отчаянія недостаткомъ пищи.

Послѣ холодной ночи солнце посылаетъ свои жгучіе лучи на землю; небо голубое и чистое кажется громаднымъ сапфиромъ.

Къ концу дня пейзажъ принимаетъ все болѣе и болѣе странныя формы. На неизмѣримомъ пространствѣ испепеленнаго проса и почернѣвшихъ травъ подымаются громады огромныхъ коричневыхъ камней, на подобіе эратическихъ скалъ съ выточенными боками и фантастическими формами; казалось бы онѣ разбросаны съ намѣреніемъ придать имъ возможно странный видъ: однѣ стоять просто, другіе нагнулись, образовали какія-то неправдоподобныя соединенія н высятся, какъ горы».

. . . . . . . . . . .

«На старинной стѣнѣ одного изъ предмѣстiй Гейдерабада есть надпись: дорога въ Голконду.

Послѣ часовой ѣзды останавливаемся надъ высохшимъ до послѣдней капли озеромъ, за которымъ на фонѣ горизонта виднѣется призракъ большого города, столь же сѣрый и мрачный, какъ все кругомъ. Это Голконда — нѣкогда хвала и прелесть Азіи.

Извѣстно, что города, замки, — все, что воздвигаетъ рука человѣка, когда рухнетъ, кажется всегда болѣе величественнымъ, чѣмъ было въ дѣйствительности. Однако то, что видимъ здѣсь, попросту подавляетъ. Въ этихъ стѣнахъ древній человѣкъ выразилъ свою жажду того, что громадно, сверхъ-человѣчно. Нынѣ это лишь испепеленная, усѣянная обломками скалъ, всякими развалинами, пустыня: среди развалинъ торчатъ, какъ хребты огромныхъ спящихъ звѣрей, упомянутые выше камни съ гладкими боками, устоявшіе противъ времени болѣе, чѣмъ строенія человѣческія.

Когда-то кругомъ города тянулись плодородныя поля, величественные сады, столь знаменитые въ минувшія времена; нынѣ нѣтъ и малѣйшаго слѣда жизни.

Измѣнился климатъ: сама Индія, измученная и падающая, такъ и кажется готова высохнуть. Уже нѣсколько лѣтъ нѣтъ весеннихъ дождей, посылаемыхъ прежде Аравійскимъ моремъ: они пошли безъ пользы заливать пустыни Белуджистана; а здѣсь въ ручьяхъ не стало воды, рѣки высыхаютъ, деревья не могутъ покрыться зеленью.

Все омертвѣло: джунгля — лѣса. Люди гибнутъ тысячами. А дѣти, маленькіе скелеты съ большими глазами, въ которыхъ свѣтится удивленіе въ виду столь сильнаго страданія, — на перекресткахъ дорогъ, либо у входа въ села, поютъ, или вѣрнѣе воютъ свою пѣсню голода, обѣими рученками держась за страшно впавшіе животики, на которыхъ кожа свѣшивается какъ пустой мѣшокъ».

. . . . . . . . . . .

«Рѣдко посѣщаемымъ путемъ Рутлана и Индары я отправился въ край голода — въ вагонѣ желѣзной дороги, которая, какъ извѣстно, пересѣкаетъ Индію во всѣхъ направленіяхъ.

Я проѣзжалъ лѣса, въ которыхъ уже нѣтъ пальмъ, но растутъ деревья похожія на наши; ихъ можно бы принять дѣйствительно за наши, если бы они не были такъ велики и не простирались на столь дикомъ фонѣ. Вѣточки сѣры и тонки, а всюду окраска соотвѣтствуетъ нашимъ дубамъ въ декабрѣ. Такъ должно быть выглядела древняя Галлія поздней осенью, а здѣсь, въ Индіи, теперь только апрѣль; и такъ я ошеломленъ теплотою тропической весны, жаромъ льющимся съ неба на этотъ зимній пейзажъ. Въ теченіе пути еще ничто не предувѣдомляетъ объ ужасахъ несчастія, подавившаго людей; однако въ душу проникаетъ уже предчувствіе чего-то ненормальнаго, какой-то безвыходной бѣды, замиранія уставшей планеты.

Индія, колыбель Европы, — это земля развалинъ. Повсюду встрѣчаются здѣсь остатки городовъ, умершихъ многіе вѣка и тысячи лѣтъ тому назадъ, когда-то огромныхъ, величественныхъ, высившихся на утесахъ надъ пропастями; нынѣ никто не помнитъ уже ихъ именъ. Стѣны длиною въ две мили преграждали доступъ въ ихъ храмы и замки; нынѣ живутъ въ нихъ обезьяны и гнѣздятся ядовитыя змѣи. Какъ ничтожны въ сравненіи съ этими великанами кажутся наши феодальные замки и крѣпости!

Дорогою одни за другими мелькаютъ развалины и лѣса, утопая въ раскаленномъ воздухѣ. Надъ уничтоженной растительностью, надъ остатками легендарныхъ городовъ заходитъ, наконецъ, горящее солнце, затемненное пылью, печально-розоватое, зимне-блѣдное».

. . . . . . . . . . .

«На утро просыпаемся въ джунглѣ.

А въ первомъ же селѣ, при которомъ мы останавливаемся какъ только затихаетъ стукъ колесъ, дребезжаніе желѣза, до слуха доносится шумъ и крикъ столь своеобразнаго характера, что сразу же кровь леденѣетъ въ жилахъ; это были первые звуки пѣсни голода, съ которою намъ уже не пришлось разставаться. Мы въѣзжали въ страну несчастія. Эту пѣсню пѣли и исключительно голоса дѣтскіе, смѣшанные безпорядочно, будто во время забавы въ часъ школьной перемѣны; но голоса эти были какъ-то беззвучны, измучены: это было нытье и вой, которые болѣзненно отдавались въ нашихъ ушахъ...

Бѣдныя созданія толпою тѣснились у барьера и протягивали къ намъ исхудалыя руки. Черезъ темную обвисшую кожу просвѣчивалъ хрупкій скелетъ; казалось, дѣти эти лишены внутренностей, такъ сильно впали ихъ животики; а мухи обсѣли ихъ уста и вѣки, сося изъ нихъ остатокъ влаги. Едва дыша, почти безъ признаковъ жизни они все еще держались на ногахъ и еще кричали. Ѣсть, имъ хотѣлось ѣсть, а тѣ чужіе, незнакомые, ѣдущіе въ такихъ большихъ возахъ, были повидимому богаты, они сжалятся и бросятъ имъ что-либо — такъ думали эти дѣти.

«Махарай! Махарай!» (Господинъ! Господинъ!) — повторяли ихъ маленькіе голоса, поющіе и дрожащіе. Нѣкоторыя изъ этихъ несчастныхъ существъ не имѣли еще пяти лѣтъ, а кричали также: Махарай! Махарай! — и протягивали ничтожные кулачонки черезъ барьеръ.

Путешественники, ѣхавшіе со мной, все индусы изъ низшаго сословія, пассажиры 3 и 4 класса, выбросили имъ все, что имѣли: остатки рисоваго тѣста, мѣдныя деньги, а голодныя созданія бросились на это, какъ звѣрьки, топча другъ друга. Что за польза для нихъ въ деньгахъ? Есть-ли еще запасы пищи въ съѣстныхъ лавкахъ. сохраняемые для тѣхъ лишь, кто ихъ можетъ купить. И съ нашимъ поѣздомъ идетъ четыре вагона риса; каждый день проходитъ столько-же; но они не получать изъ этого ни горсти, ни зернышка для поддержанія покидающей ихъ жизни. Это запасы, предназначенные для обитателей городовъ, для тѣхъ, у кого есть деньги и кто можетъ заплатить.

Отчего мы не ѣдемъ? Зачѣмъ стоимъ такъ долго на этомъ страшномъ мѣстѣ, гдѣ съ каждою минутой растетъ толпа голодающихъ, а пѣсня звучитъ все большимъ отчаяніемъ?

Земля кругомъ, высохшая и выжженная, когда-то бывшая хлѣбнымъ и рисовымъ полемъ, теперь кажется выжженной пустыней. Женщины, страшные скелеты съ грудями повисшими, какъ лохмотья, бѣгутъ, тяжело дыша, страдая отъ утомленія, на головахъ неся свитки, издающіе ужасную вонь — кожи своихъ издохшихъ съ голоду коровъ: онѣ надѣются ихъ продать. Цѣна живой коровы пала здѣсь до четверти рупіи (10 су), такъ какъ ее нечѣмъ кормить, а въ этой странѣ браминовъ не нашелся бы никто, кто осмѣлился бы ѣсть коровье мясо. Никто не хочетъ также купить кожу, которая воняетъ и притягиваетъ рои мухъ.

Я выбросилъ всѣ деньги, какія только имѣлъ при себѣ... О Боже, когда-же мы двинемся впередъ!.. Какъ отчаянно плачетъ тотъ малютка! ему не болѣе трехъ или четырехъ лѣтъ, а другой ребенокъ, немного постарше, отняль у него мелкую монету, которую дитя не смогло крѣпче зажать въ ручонкѣ...

Наконецъ поѣздъ двигается, шумъ остается позади. Мы опять въ молчаливой джунглѣ.

Джунгля, которая осенью должна бы кипѣть жизнью, мертва; травы, кусты не зазеленѣли; апрѣль не оживилъ исчерпанныхъ соковъ; какъ лѣса, такъ и она имѣетъ зимній видъ подъ палящимъ солнцемъ. По ея шири мелькаютъ иногда испуганныя газели, худыя, тощія, не находя ни клочка травы, ни капли воды.

Тутъ и тамъ изъ засохнувшаго пня выстрѣлитъ молодая одинокая вѣточка, которая, питаясь остатками его соковъ, выпускаетъ два, три тонкихъ листочка или большой красный цвѣтокъ, печально рисующійся на фонѣ общаго опустошенія.

Въ каждомъ селѣ, гдѣ есть полустанокъ, у барьера встрѣчаютъ насъ голодные; мы уже издали слышимъ ихъ страшную пѣсню, вездѣ одну и ту-же, раздирающимъ дискантомъ ноющую на ту-же ноту: эта пѣснь становится громче, растетъ, усиливается, по мѣрѣ, какъ приближаемся, а потомъ гонится за нами протяжно, съ отчаяннымъ напряженіемъ, когда мы удаляемся въ глубь молчаливой сожженной солнцемъ пустыни».