"Вестник Знания", №3, март, 1906 год, стр. 261-278
Послѣ того, какъ въ русской печати впервые возникъ возбужденный Л. Н. Толстымъ, столь древній и, вмѣстѣ съ тѣмъ, столь новый вопросъ «о непротивленіи злу насиліемъ», встрѣченный у насъ почти всеобщимъ непониманіемъ и потому порицаніями, злобой и насмѣшками, въ защиту этому принципу появились въ нашей печати, насколько мнѣ извѣстно, только три отклика, во первыхъ: переписка N. N. N. съ П. И. Б. «къ вопросу о непротивленіи злу насиліемъ», помѣщенная въ 8-ой книжкѣ «Русскаго Богатства» за 1888 годъ, во-вторыхъ, статья къ вопросу «о насиліи» Л. Оболенскаго, служащая VІІ-ой и послѣдней главой въ его книжкѣ: «Л. Н. Толстой, его философскія и нравственныя идеи», и, въ третьихъ, статья Н. Лѣскова «о Рожнѣ», или «Увѣтъ сынамъ противленія», напечатанная въ фельетонѣ Новаго Времени за 1886 годъ въ № 3838-мъ 2).
Изъ трехъ названныхъ трудовъ особенное мое вниманіе возбудила, статья Н. Лѣскова «О Рожнѣ», по той причинѣ, что хотя она и носитъ названіе «Увѣта сынамъ противленія», однако, по своему внутреннему содержанію съ большимъ успѣхомъ можетъ служить, да и послужила, «увѣтомъ сынамъ непротивленія», несмотря на то, что г. Лѣсковъ выставляетъ себя въ ней скорѣе сторонникомъ, нежели противникомъ идей Л. Н. Толстого.
Вотъ эта рознь между содержаніемъ и заглавіемъ статьи и побудила меня глубже вдуматься въ мысли г-на Лѣскова, и, такъ какъ, по моему мнѣнію, взглядъ его на непротивленіе, вообще, и на пониманiе непротивленія Л. Н. Толстого въ частности не выдерживаетъ критики, а главное, можетъ принести вредъ своею двойственностью и недосказанностью, то я и счелъ нужнымъ изложить здѣсь тотъ ходъ моихъ мыслей, который привелъ меня къ этому заключенію. Я надѣюсь, что мой разборъ статьи Лѣскова хоть нѣсколько разъяснитъ читателямъ тѣ недоумѣнія, которыя навѣрное были вызваны примѣрами и возраженіями г. Лѣскова, приведенными имъ съ явною цѣлью поколебать и даже опровергнуть провозглашенный Л. Н. Толстымъ принципъ непротивленія.
Такъ какъ главной канвой для разсужденій г-на Лѣскова послужила сказка Л. Н. Толстого «Крестникъ» (см. соч. Л. Н. Толстого, т. XII), которая представляетъ собой, по справедливому выраженію г-на Лѣскова, «программу о томъ, какъ вести сопротивленiе съ надеждою дать добру верхъ надъ зломъ», то я и считаю нужнымъ прежде всего познакомить читателей съ краткимъ содержаніемъ этой сказки, которое изложу доподлинными словами самого г-на Лѣскова, и затѣмъ уже, перечисливъ главныя положенія и примѣры статьи «О Рожнѣ», перейду къ изложенію собственныхъ моихъ мыслей.
Вотъ содержаніе сказки:
Родился у бѣднаго мужика сынъ. Самъ Богъ былъ его воспріемникомъ при крещеніи. Пошелъ крестникъ къ воспріемнику и, гостя у него, сѣлъ разъ на престолъ. Тотчасъ же онъ увидѣлъ всѣхъ, о комъ вздумалъ и хотѣлъ всѣхъ защитить отъ зла, но надѣлалъ еще хуже. Богъ его остановилъ и сказалъ ему: «коли бы ты еще часъ посидѣлъ, ты бы половину людей перепортилъ». За это Богъ послалъ крестника на землю и сказалъ ему: «Примѣчай, что люди дѣлаютъ, и научи ихъ тому, что знаешь».
До сихъ поръ это вступленіе, a далѣе начинается наука.
Идетъ крестникъ и видитъ: «зашла въ хлѣбъ телушка». Она дѣлаетъ зло, портитъ людямъ ниву. «Люди посѣли верхами, гоняютъ по хлѣбу телушку изъ стороны въ сторону». Телушка уже и сама «хочетъ изъ хлѣба выскочить, но наѣдетъ другой, испугается телушка и опять въ хлѣбъ. Опять за нею скачутъ по хлѣбу. А на дорогѣ стоитъ баба, плачетъ: загоняютъ, говоритъ, они мою телушку».
Крестникъ сталъ говорить мужикамъ, чтобы они «выѣхали изъ хлѣба», и пусть хозяйка свою телушку покличетъ. «Послушались люди. Подошла баба къ краю и начала кликать: тпрюси, тпрюси. Насторожила телушка уши, побѣжала къ бабѣ, прямо ей подъ подолъ мордою... И мужики рады, и баба рада, и телушка рада».
Такъ изъято зло, которое дѣлало простодушное существо, которое и само не знало, что оно причиняетъ вредъ людямъ...
...Но не всѣ же причиняющіе зло таковы, какъ телята. Есть люди злѣе звѣрей, называемые Шопенгауэромъ «злыми par excellence». Какъ съ такими сладить? Съ ними дѣло не легкое и не скорое, и Толстой предлагаетъ на нихъ другіе пріемы. Ихъ надо передѣлать, ихъ надо:
а) дочиста вымыть, б) укрѣпить въ добрѣ, в) согрѣть любовью.
Для всего этого предлагается рецептъ, выясняющійся дальнѣйшимъ содержаніемъ сказки.
Видитъ Божій крестникъ, какъ баба избу къ празднику обряжаетъ: «Вымыла избу, стала столъ мыть. Вымыла столъ — стала вытирать грязнымъ ручникомъ. Станетъ въ одну сторону вытирать — не вытирается. Отъ грязнаго ручника полосами грязь по столу. Станетъ въ другую стирать — однѣ полосы сотретъ, другія сдѣлаетъ».
Божій крестникъ научилъ бабу прежде «свой ручникъ выполоскать». Тогда она «живо вымыла столъ».
«Свой ручникъ» — это, безъ сомнѣнія, своя совѣсть...
...Итакъ, вы знаете, что надо сдѣлать, чтобы очистить.
Второе будетъ — дать очищенному новую форму жизни.
Это сравнивается съ тѣмъ, какъ бы вы хотѣли сырое дерево загнуть въ искусственныя формы, какія нужны по вашимъ соображеніямъ. Вы берете его и гнете, но дерево вертится туда-сюда и никакъ не принимаетъ тѣхъ формъ, какія вамъ желательно придать ему.
Притча: «пришелъ крестникъ въ лѣсъ и видитъ — гнутъ ободья. Кружатся мужики, а ободъ не загибается. Поглядѣлъ крестникъ, видитъ кружится у мужиковъ стуло».
«— Что вы это, братцы, дѣлаете?
«— Да вотъ, ободья гнемъ. И два раза парили — измучились совсѣмъ, — не загибается».
«— Да вы, братцы, стуло-то укрѣпите, а то вы съ нимъ вмѣстѣ кружитесь».
«Послушались, укрѣпили стуло, — пошло дѣло».
Дерево можетъ согнуться, но надо, чтобы крѣпко было то, вокругъ чего ему загибаться...
Таковы ли мы? Крѣпко ли въ насъ самихъ то доброе начало, на которое мы гнемъ другого? Не сами ли мы его крутимъ, вертимъ? Не сами ли «ему соблазнъ»?
И, наконецъ, третье.
Если тому, у кого свой ручникъ нечистъ, невозможно очистить другого, и если тотъ, подъ кѣмъ свое мѣсто крутится, не можетъ перегнуть другого, то надо разогрѣть въ людяхъ такую другъ къ другу любовь, чтобы всякъ спѣшилъ встать другъ за друга...
...Толстой хорошо говоритъ объ этомъ въ притчѣ: Поле. Холодно. Люди озябли. Тлѣетъ у нихъ очень маленькій огонекъ. Люди захотѣли развести большое пламя, чтобы хорошенько согрѣться, и «взяли сухихъ вѣтокъ, зажгли, но не дали разгорѣться, наложили на огонь сырого хвороста. Зашипѣлъ хворостъ, — затухъ огонь»... И стало еще холоднѣе...
«И сказалъ крестникъ: вы не спѣшите хворостъ накладывать, а прежде разожгите хорошенько огонь. Когда жарко разгорится, тогда ужъ накладывайте». — Сдѣлали такъ — занялся хворостъ и разгорѣлся костеръ»...
...Но какъ же узнать, достаточно ли разгорѣлся огонь?
Для этого крестникъ, послѣ того какъ «увидѣлъ три дѣла», о которыхъ здѣсь помянуто (очиститься, укрѣпиться и понять мѣру своей любви), получилъ совѣтъ носить во рту воду и поливать три горѣлыя головешки, пока онѣ прорастутъ. Онъ это и сталъ дѣлать. Носитъ во рту воду, а сядетъ отдыхать, — молитвы читаетъ. Народъ сталъ считать его за угодника, и начали ему хлѣбца приносить. Живетъ онъ далѣе и все такъ же трудится и кормится.
Только сталъ кто-то обижать ходящихъ къ нему богомольцевъ. И вотъ, видитъ разъ крестникъ, «мимо него ѣдетъ человѣкъ верхомъ и пѣсни поетъ. Человѣкъ сильный; одежда на немъ хорошая и лошадь и сѣдло дорогія».
Спросилъ его крестникъ: что онъ за человѣкъ.
«— Я, говоритъ, разбойникъ, ѣзжу по дорогамъ, людей убиваю: что больше людей убью, то веселѣй пѣсни пою».
«Ужаснулся крестникъ». Теперь передъ нимъ былъ уже не теленокъ, которому довольно помануть «тпрюси, тпрюси», а теперь «звѣрь par excellence», который «ѣздитъ, убиваетъ и что больше убьетъ, то веселѣе поетъ».
Крестникъ сталъ ему говорить: «покайся», а разбойникъ хохочетъ.
«— Не боюсь, говоритъ, я Бога и тебя не послушаю. Ты, говоритъ, богомольствомъ кормишься, а я разбоемъ кормлюсь. Всѣмъ кормиться надо.
— А за то, что ты мнѣ про Бога помянулъ, я завтра лишнихъ двухъ людей убью».
Самого «крестника» погрозился убить, и крестникъ попятился. «Впередъ, говоритъ, не попадайся». Черезъ нѣкоторое время крестникъ вспомнилъ, что разбойникъ его правильно попрекнулъ, что онъ «богомольствомъ кормится». Надо скорѣе сдѣлать, чтобы нельзя его было укорять такимъ дѣломъ. Онъ взялъ да и ушелъ въ лѣсъ, гдѣ никто про него слышать не можетъ. Но только разбойникъ это увидалъ и спрашиваетъ: «чѣмъ же ты тутъ кормиться будешь?»
А крестникъ объ этомъ и не подумалъ. Разбойника это заставило задуматься. Странно ему показалось, что крестнику отъ людей ничего не нужно стало.
«Ничего не сказалъ разбойникъ, поѣхалъ дальше», а у крестника одна головня прорасла и яблоко дала. Живетъ опять много лѣтъ крестникъ въ лѣсу, еще постарѣлъ и подвоспитался, и слышитъ-онъ разъ, опять ѣдетъ разбойникъ, страшно ругается и везетъ связаннаго человѣка. «Крестникъ сталъ передъ лошадью. — Куда ты, говоритъ, этого человѣка везешь?»
«— Везу въ лѣсъ. Не сказываетъ, гдѣ деньги спрятаны. Буду его пороть до тѣхъ поръ, пока онъ скажетъ».
«И хотѣлъ разбойникъ проѣхать, да не пустилъ крестникъ, схватилъ лошадь за узду».
Разсердился разбойникъ на крестника, замахнулся на него.
Не испугался крестникъ.
«— Не пущу, говоритъ. Не боюсь я тебя, я только Бога боюсь. А Богъ не велитъ пускать. Отпусти человѣка».
Разбойника это повернуло. Удивился онъ, что крестникъ пересталъ смерти бояться. Перерѣзалъ веревки связаннаго человѣка и отпустилъ его. А у крестника прорасла вторая головешка.
Проходитъ еще много лѣтъ, въ которыя крестникъ еще болѣе усовершенствовался.
«Сидитъ разъ крестникъ, ничего ему не хочется, ничего не боится» и только людей жалѣетъ, что они во злѣ живутъ, сами отъ своего блага отказываются.
Только онъ это подумалъ, слышитъ — ѣдетъ разбойникъ. «Поглядѣлъ на него крестникъ, и жалко ему стало, подбѣжалъ къ нему, ухватилъ за колѣно».
«— Братъ милый, — говоритъ, — пожалѣй свою душу. Вѣдь въ тебѣ духъ Божій. Мучаешься ты и другихъ мучаешь, и еще хуже мучиться будешь. А Богъ тебя какъ любитъ, какую тебѣ благодать припасъ. Не губи ты себя, братецъ. Перемѣни ты свою жизнь».
«Нахмурился разбойникъ, отвернулся. «Отстань», говоритъ».
Обхватилъ крестникъ еще крѣпче разбойника за колѣно и слезами заплакалъ.
Растопило это сердце у разбойника.
Раскаялся онъ въ прошлой своей жизни и заступилъ мѣсто крестника, который тутъ же умеръ, такъ какъ искупилъ всѣ свои грѣхи и прорастилъ всѣ три головешки.
Вотъ и вся сказка. Большую часть ея я пересказалъ словами Лѣскова, а меньшую и послѣднюю, недосказанную Лѣсковымъ, съ сокращеніями передалъ словами самого Л. Н. Толстого.
Перехожу къ перечисленію главныхъ положений г-на Лѣскова.
Во 1-хъ, онъ дѣлаетъ характеристику критиковъ высказанной Толстымъ идеи непротивленія, которыхъ уличаетъ въ полномъ непониманіи критикуемаго предмета, такъ какъ одними изъ нихъ — порицателями — формула «непротивленія злу насиліемъ» понята въ смыслѣ «пассивности, безучастія и даже попустительства злу», какъ и было на самомъ дѣлѣ, а другими — хвалителями — понята въ такомъ прямомъ, но ложномъ съ точки зрѣнія г-на Лѣскова смыслѣ, какой, хотя и принимается самимъ Толстымъ во всѣхъ его философскихъ статьяхъ, однако, въ его же сказкѣ «крестникъ» будто бы прямо, наперекоръ самому себѣ, отрицается, ибо г-ну Лѣскову кажется, что Л. Н. Толстой въ своей сказкѣ «Крестникъ», какъ художникъ, уже допускаетъ и даже рекомендуетъ противленіе злу посредствомъ насилія, для чего въ слѣдующихъ главахъ г. Лѣсковъ и приводитъ содержаніе и разборъ этой сказки. Все это въ первыхъ 13-ти главахъ статьи.
Далѣе, въ 14-ой и 17-ой главахъ г-нъ Лѣсковъ приводитъ уже свои мысли и примѣры въ подтвержденіе тѣхъ случаевъ, когда противленіе злу насиліемъ необходимо.
Перечислю ихъ вкратцѣ и по порядку.
Въ 14-ой главѣ г. Лѣсковъ начинаетъ съ того, что приводитъ мысли Л. Н. Толстого о ненужности суда и войны, и сейчасъ же, хотя косвенно, но все-таки высказывается въ пользу тѣхъ случаевъ, когда судить и воевать неизбѣжно. Такъ, напримѣръ, у него выходитъ, что судебный приговоръ царя Соломона о насильственной отдачѣ живого ребенка его родной матери — былъ необходимъ, что американская война за освобожденіе негровъ была тоже необходима, какъ меньшее зло, предотвращающее большее.
Въ 17-ой главѣ г. Лѣсковъ приводитъ злодѣйскій случай изнасилованія и убійства въ Кіевскомъ ботаническомъ саду двухъ беззащитныхъ дѣвочекъ и говоритъ, что невольной свидѣтельницей этого преступленія явилась одна женщина, которая, не оказавъ по причинѣ трусости должнаго сопротивленія злодѣямъ въ моментъ совершенія ихъ преступленiя и затѣмъ, будучи замучена совѣстью за свою пассивность, сошла съ ума и попала въ домъ умалишенныхъ, гдѣ и разсказала обо всемъ, ею видѣнномъ.
Послѣдній примѣръ имѣетъ смыслъ назиданія въ томъ, какъ противозаконно и безнравственно «непротивленіе» и къ какимъ печальнымъ послѣдствіямъ оно приводить, т.-е. къ сумасшествію. Выводъ г-на Лѣскова тотъ, что «размозжить голову злодѣя — не преступно», хотя тутъ же онъ признается, что при такомъ дѣлѣ, т.-е. при нравственно-необходимомъ размозженіи головы злодѣя — «сохранить въ спокойной ясности свой умъ невозможно».
На томъ и заканчиваетъ г. Лѣсковъ свои мысли и примѣры, долженствующіе опровергнуть евангельскій принципъ непротивленія, или, по крайней мѣрѣ, поколебать его.
Приступая къ чтенію статьи «О Рожнѣ», я думалъ, что Н. Лѣсковъ подъ словомъ «противленіе» понимаетъ но «насильственное сопротивленіе злу», а, вообще, тѣ коренныя мѣры, ту жизнь, согласную съ евангельскимъ ученіемъ, которая, сама по себѣ, безъ насильственнаго сопротивленія, противодѣйствуетъ злу въ его корнѣ, или, — правильнѣе сказать, — искореняетъ зло. Понимая въ такомъ именно смыслѣ «противленіе» г-на Лѣскова и думая, что и онъ его въ этомъ же смыслѣ понимаетъ, я съ удовольствіемъ прочиталъ первую половину его статьи и при этомъ чтеніи мирился съ терминомъ противленія потому только, что считалъ его нужнымъ какъ противовѣсъ «непротивленію», ложно и умышленно понимаемому въ смыслѣ попустительства злу.
Но вотъ, я дочиталъ до середины II-ую главу статьи г-на Лѣскова и наткнулся на слѣдующія слова: «Толстой не считаетъ противленіе средствомъ, пригоднымъ при всякой шкодѣ со стороны такого существа, которое небогато смысломъ и добронравно какъ теленокъ. Толстой предпочитаетъ здѣсь кроткій и ласковый кличъ».
Изъ этихъ словъ я уже ясно увидалъ, что противленіе Н. Лѣскова — это противленіе злу насиліемъ, по существу своему исключающее не только пассивное попустительство злу, но даже ту активную и желательную борьбу со зломъ, которую Л. Толстой называетъ противленіемъ злу добромъ.
Такимъ образомъ, оказалось, что И. Лѣсковъ приписываетъ Л. Толстому противленіе злу не въ смыслѣ борьбы со зломъ посредствомъ добра, а въ смыслѣ противленія злу посредствомъ насилія.
Но откуда, изъ какихъ словъ Л. Толстого могъ Н. Лѣсковъ вывести такое заключеніе?
Изъ словъ: «схватилъ лошадь за узду», «не пустилъ».
Но спрашивается: думаетъ ли самъ Лѣсковъ, что крестникъ одолѣлъ разбойника исключительно только тѣмъ, что «схватилъ его лошадь за узду» и «не пустилъ» его ѣхать истязать связаннаго человѣка?
Нѣтъ, онъ такъ не думаетъ, а, наоборотъ, говоритъ, что «если кто возьмется за противленіе злу», т.-е., въ данномъ случаѣ, схватитъ лошадь разбойника за узду и не пуститъ его, «не будучи самъ чистъ, твердъ и исполненъ безкорыстной любви, то всякое противленіе такого человѣка будетъ напраснымъ и не принесетъ никакой пользы, а, напротивъ, только усугубитъ ожесточеніе и тѣмъ причинитъ наибольшій вредъ».
Значитъ, по мнѣнію самого Лѣскова, выходитъ, что самый центръ тяжести вліянія, оказаннаго крестникомъ на разбойника, заключается не въ моментѣ хватанія за узду, а въ тѣхъ трехъ свойствахъ, заранѣе выработанныхъ крестникомъ, безъ которыхъ хватаніе оказало бы на разбойника вполнѣ отрицательное дѣйствіе.
Но на это г. Лѣсковъ можетъ возразить, что актъ хватанія хоть и не играетъ первенствующей роли, однако, есть прежде всего актъ насилія и, какъ таковой, прямо неизбѣженъ.
Допустимъ, что г. Лѣсковъ правъ, и что необходимыми элементами противодѣйствія «злодѣямъ par excellence» являются уже 4 упомянутыхъ условія: 1) чистота, 2) твердость, 3) любовь и 4) противленіе (въ смыслѣ насилія).
Но тутъ возникаютъ два новыхъ вопроса: во 1-хъ, какую степень противленія (т. е. насилія) позволительно допускать, и во 2-хъ, не будетъ ли любая изъ степеней насилія парализовать сопутствующія ей свойства чистоты, любви и даже твердости? Иными словами, спрашивается: могъ ли бы крестникъ вмѣсто того, чтобы схватить разбойникова коня за узду, съ такимъ же успѣхомъ, напримѣръ, ударить разбойника палкой или хоть бы только замахнуться на него?
Если Лѣсковъ даетъ на этотъ вопросъ отрицательный отвѣтъ, то тѣмъ самымъ покажетъ, что онъ хоть и признаетъ право насилія за чистымъ, твердымъ и любящимъ человѣкомъ, но тѣмъ не менѣе видитъ какую-то границу между дозволенными и недозволенными степенями насилія, которую я попросилъ бы его точно указать и другимъ людямъ.
Если же онъ даетъ положительный отвѣтъ, т.-е. скажетъ, что чистый, твердый и любящій человѣкъ можетъ и имѣетъ право драться палкой, не причиняя этими побоями озлобленія даже отъявленными злодѣямъ, а что права такого лишенъ только нечистый, нетвердый и нелюбящій человѣкъ, то я осмѣливаюсь, въ такомъ случаѣ, попросить его распутать въ моей головѣ ту путаницу, которая возникаетъ при вопросѣ о томъ, что такое чистый, твердый и любящій человѣкъ, или, иначе говоря: можетъ ли служить поведеніе человѣка, т.-е. тѣ или иные его поступки, достаточнымъ признакомъ его внутреннихъ свойствъ, и, если можетъ, то какимъ образомъ возможно человѣку, употребляющему насиліе, т.-е. бьющему палкой или размозжающему голову хотя бы злодѣя, тѣмъ не менѣе оставаться чистымъ, любящимъ и даже твердымъ, — твердымъ въ этихъ качествахъ?
Очевидно, г. Лѣсковъ не можетъ дать прямого отвѣта на эти вопросы, ибо нельзя же считать за отвѣты тѣ колеблющіяся и противорѣчивыя мысли, которыя онъ высказываетъ по этому поводу: то онъ утверждаетъ, что человѣкъ, размозжившій голову злодѣя, «имѣлъ бы право не считать это за преступленіе», то, наоборотъ, допускаетъ, что «можетъ быть, такая нераскаянность тоже была бы сумасшествіемъ», то считаетъ, что несопротивленіе хорошо, но не всегда, то, наконецъ, признаетъ положенiе свидѣтеля даннаго злодѣйства таковымъ, при которомъ «сохранить въ спокойной ясности свой умъ невозможно».
Что свидѣтелю злодѣйства невозможно сохранить спокойную ясность ума, въ этомъ г. Лѣсковъ правъ, но что въ состояніи аффекта человѣкъ непремѣнно долженъ поступать дурно, подражая злодѣю, въ этомъ г. Лѣсковъ ошибается: въ состояніи аффекта человѣкъ поступитъ непремѣнно такъ, какъ онъ привыкъ поступать. А такъ какъ отъ насъ зависитъ, слагать ли наши привычки на основаніи обдуманныхъ или необдуманныхъ поступковъ, слѣдовательно отъ насъ же зависитъ достигнуть того, чтобы въ минуты аффекта совершать привычныя добрыя дѣйствія. Для этого требуется, чтобы мы предварительно въ цѣломъ рядѣ случаевъ потери ясности ума смотрѣли бы на себя, какъ на тяжело больныхъ, и потому боялись бы, что называется, шевельнуться, проявить малѣйшую дѣятельность при такихъ обстоятельствахъ.
Но положимъ, что для крестника г. Лѣсковъ допускаетъ только ту степень насилія, которая яко-бы выразилась въ хватаніи за узду, а не въ побояхъ палкой и размозженіи головы, и спросимъ себя, парализуетъ ли собой эта степень насилія хотя бы малую долю тѣхъ свойствъ чистоты, твердости и любви, которыя выработалъ въ себѣ крестникъ? Думаю и увѣренъ, что нѣтъ, ибо крестникъ схватилъ разбойникову лошадь за узду не подъ вліяніемъ чувства злобы, а любви, съ чѣмъ согласенъ и самъ г. Лѣсковъ. Точно также это хватаніе не есть выраженіе слабости, отчаянія, а, наоборотъ, есть несомнѣнный порывъ высшей смѣлости, самоотверженія, не только не причиняющій никакого насилія другому человѣку, а какъ разъ напротивъ, подставляющій крестника подъ явное насиліе разбойника.
А разъ допущенная крестникомъ физическая сила (хватаніе за узду), признанная Лѣсковымъ, допустимъ, за самое слабое проявленіе насилія, не ослабляетъ собой ни чистоты, ни твердости, ни любви въ крестникѣ, то эта физическая сила уже не есть насиліе съ точки зрѣнія самого Л. Толстого. А коли такъ, то, стало-быть, по мнѣнію Л. Толстого не всякое физическое воздѣйствіе одного человѣка на другого, напр., а на б, является насиліемъ, а лишь такое, какое противорѣчитъ чистотѣ, твердости и любви въ а. Такъ что насиліемъ, по мнѣнію Л. Толстого, слѣдуетъ называть всякое такое воздѣйствіе одного человѣка на другого, которое исключаетъ собою возможность истинной, разумной любви между ними. И такимъ воздѣйствіемъ окажется всякое такое предумышленное вліяніе одного человѣка на другого, — напримѣръ, а на б, — посредствомъ котораго а достигаетъ исполненія своихъ желаній, вообще, или требованій отъ б не путемъ вразумленія этого послѣдняго, т.-е. не путемъ подчиненія его воли требованіямъ разума, свободно признаваемаго обоими, а путемъ воздѣйствія на его волю непосредственно, т.-е. помимо разума. Достигается это отчасти прямо: 1) при помощи гипноза (простого внушенія), 2) ласки (любовнаго внушенія, — неразумной любви 3), и отчасти косвенно: 1) при помощи устрашенія, 2) обмана и 3) грубаго физическаго противодѣйствія (не исключая и убійства).
Но мнѣ возразятъ, что если нельзя назвать насиліемъ хватание крестника за узду разбойникова коня по той причинѣ, что это хватаніе не противорѣчитъ любви къ ближнему, а, наоборотъ, служить внѣшнимъ ея выраженіемъ, то точно также нельзя назвать насиліемъ сѣченіе розгами, производимое отцомъ надъ своимъ ребенкомь, ибо есть отцы, которые наказываютъ такимъ образомъ своихъ дѣтей не изъ ненависти, а изъ любви къ нимъ, и что, слѣдовательно, подобное, не противорѣчащее любви сѣченіе тоже не есть насиліе, а такое же выраженіе любви, какъ и хватаніе крестника за узду.
Выходитъ, что мною сдѣлано какъ бы неточное, колеблющееся опредѣленіе понятія насилія, изъ области котораго можно произвольно исключать и снова включать въ нее такія дѣйствія, какъ сѣченіе розгами одного человѣка другимъ и т. п.
Но на самомъ дѣлѣ нетвердо и колеблется не мое отрицательное опредѣленіе понятія насилія. а то главное, положительное опредѣленіе понятія любви, изъ котораго должно вытекать производное опредѣленіе понятiя насилія. И какъ нельзя загнуть ободъ, не утвердивши стула, такъ нельзя сдѣлать точнаго опредѣленія понятія насилія, не опредѣливъ понятія истинной христіанской любви. И пока люди будутъ любить ближнихъ своихъ такою любовью, при которой возможно если не убивать ихъ (хотя сжигали же инквизиторы еретиковъ ради спасенія ихъ душъ, т.-е. яко-бы изъ высшей любви къ нимъ), то все же сѣчь, обманывать и порабощать ихъ, — до тѣхъ поръ не будетъ точнаго и всѣми признаннаго понятія любви и, слѣдовательно, производнаго отсюда понятія насилія.
Думаю, что съ этимъ не можетъ не согласиться и г. Лѣсковъ, и что поэтому вопросъ объ истинномъ значеніи понятія «противленія» и о томъ, что Л. Н. Толстой въ «Крестникѣ» никоимъ образомъ не допускаетъ «противленія злу насиліемъ», разрѣшенъ въ положительномъ смыслѣ.
Перехожу къ примѣрамъ г. Лѣскова о судѣ Соломона, о войнѣ за освобожденіе негровъ и о злодѣйскомъ случаѣ изнасилованія и убійства двухъ дѣвочекъ въ Кіевскомъ ботаническомъ саду.
Нельзя не признать, что «міръ лежить во злѣ» и переполненъ насиліемъ и всякой неправдой. Несомнѣнно и то, что зло и насиліе должны смѣниться добромъ, а неправда — правдой. Вопросъ только въ томъ, какъ это сдѣлать, какія дѣйствія нужно совершить не для того только, чтобы смягчить или уничтожить страданія для даннаго, терпящаго отъ зла лица, сословія или народа, а для того, главнымъ образомъ, чтобы окончательно уничтожить зло для всѣхъ и навсегда? Какія дѣйствія нужно совершить для этого — злыя, насильственныя и лживыя, или добрыя, любовныя и правдивыя?
Приходятъ къ Соломону судиться двѣ женщины. Зло первой состоитъ въ томъ, что она заспала свое родное дѣтище, и еще въ томъ, что считаетъ возможнымъ избавиться отъ своего горя путемъ лживаго присвоенія чужого ребенка.
Другая страдаетъ отъ обмана первой. Соломонъ беретъ на себя задачу умиротворить обѣихъ женщинъ. Какія же мѣры считаетъ онъ для этого дѣйствительными? Тѣ, чтобы, узнавъ при помощи грубаго и хитраго пріема дѣйствительную мать живого ребенка, отдать ей младенца, насильно вырвавъ его изъ рукъ чужой женщины. Но въ самомъ ли дѣлѣ эти мѣры достигаютъ своей истинной цѣли? — не той, чтобы было исполнено желаніе одной изъ женщинъ, т.-е. обиженной матери, а той цѣли, какую мы намѣтили выше, — т.-е. чтобы избавить обѣихъ женщинъ отъ удручающихъ ихъ золъ. Оказывается, что не достигаютъ. Почему? Потому что не проникли во всю глубину зла, а лишь захватили его верхушку, его послѣдствіе. Такъ что мѣры, предпринятыя Соломономъ, являются никакъ не средствомъ, искореняющимъ зло, а лишь новымъ послѣдствіемъ того зла, которое было проявлено матерью заспаннаго ребенка, — такимъ послѣдствіемъ, въ которомъ нѣтъ ручательства за то, что оно послѣднее. И, дѣйствительно, оно можетъ повлечь за собой озлобленіе и месть со стороны женщины, у которой насильно былъ отнятъ присвоенный ею ребенокъ, озлобленіе тѣхъ, на которыхъ она вольно или невольно будетъ вымещать свою злобу, и т. д., до безконечности. Варіаціи тутъ могутъ проявиться только въ томъ, какія это будутъ послѣдствія: явныя или скрытыя, — выразятся ли они въ той же формѣ насилія или, будучи подавлены еще большимъ насиліемъ, перейдутъ въ иныя, не сразу узнаваемыя формы: трусости, хитрости, лжи и т. п.
Господствуетъ въ государствѣ тиранія сильныхъ надъ слабыми, обманывающихъ надъ обманутыми.
Доходитъ это зло насилія и порабощенія до ужасающихъ размѣровъ.
Возникаетъ и быстро увеличивается въ этомъ государствѣ горсть чуткихъ людей, которымъ это рабство становится невыносимо и которые берутъ на себя задачу уничтожить его. Какія же средства считаютъ эти люди дѣйствительными для достиженія своей высокой цѣли? Войну, т.-е. мѣру, состоящую въ томъ, чтобы, подвергнувъ предварительно извѣстное количество людей тому еще болѣе ужасному рабству, которое носитъ приличное названіе военной дисциплины, заставить этихъ людей, при помощи угрозъ и убійствъ, насильно вырвать черныхъ рабовъ изъ рукъ бѣлыхъ рабовладѣльцевъ.
Но достигаетъ ли эта мѣра своей цѣли, — не той, чтобы только въ данное время лишить данныхъ людей возможности производить насиліе надъ себѣ подобными, перенесши это насиліе еще въ большей степени съ нихъ на себя, т.-е. на новыхъ поработителей, а той цѣли, чтобы окончательно избавить и рабовъ, и деспотовъ отъ удручающаго ихъ зла: деспотизма, раболѣпства, лжи, трусости, о чемъ было сказано выше? Тоже не достигаетъ, и по той же причинѣ, по какой и Соломонъ не достигъ своей цѣли.
Разсужденiя г. Лѣскова по поводу третьяго примѣра, объ истязаніи въ Кіевскомъ Ботаническомъ саду, отличаются еще большею неясностью и противорѣчивостыо.
Такъ, съ одной стороны, онъ какъ-будто не перестаетъ сочувствовать Толстому въ его взглядѣ на непротивленіе вообще, а съ другой — пытается доказать необходимость не только общественнаго, организованнаго насилія, — суда и войны, — но еще и частнаго насилія въ видѣ возмездія за причиненное насиліе. Такое насиліе Лѣсковъ не назоветъ преступленіемъ даже въ томъ случаѣ, если оно будетъ доведено до размозженія головы злодѣя.
Мнѣ еще понятно, почему Лѣсковъ не называетъ преступленіемъ размозженіе головы преступника. Это потому, что, назвавъ его преступленіемъ, онъ долженъ бы былъ требовать размозженія головы и совершителю его, т.-е, человѣку, причинившему это первое размозженіе, а потомъ — совершителю второго, третьяго размозженія, и такъ безъ конца. Но мнѣ непонятно то, какъ можетъ г. Лѣсковъ видѣть какую-то существенную разницу между простымъ преступленіемъ и преступленіемъ же, совершаемымъ изъ чувства мести за чужое преступленіе? Неужели онъ не поннмаетъ, что, во имя чего бы ни совершалось злодѣяніе, оно не перестаетъ быть все тѣмъ же злодѣяніемъ. Неужели онъ не понимаетъ, что насиліемъ не можетъ быть искоренено зло насилія, а лишь, пресѣкаясь имъ, переходитъ въ иныя, часто неузнаваемыя формы. Но объ этомъ уже говорено выше. Поэтому перехожу прямо къ разбору третьяго примѣра.
Лѣсковъ допускаетъ, что вѣроятною причиною сумасшествія невольной свидѣтельницы истязанія былъ именно тотъ фактъ, что она не оказала противленія злу насиліемъ тамъ, гдѣ его необходимо было оказать, ибо «зло нужитъ человѣка къ сопротивленію, а кто этому понужденiю не внемлетъ, — тому отмщеніе бываетъ». Не правда ли, хорошее назиданіе «толстовцамъ»-непротивленцамъ. Женщина видѣла страшное злодѣйство, могла оказать ему сопротивленіе, но не оказала его и за это поплатилась сумасшествіемъ. Вотъ какъ опасно быть толстовцемъ. Но посмотримъ, благодаря чему эта женщина сдѣлалась толстовкой, т.-е., какая причина воспрепятствовала ей оказать противленіе. Оказывается — трусость, ибо «она могла швырнуть желѣзныя грабли или лопату, но не сдѣлала этого, а испугалась и убѣжала».
Посмотримъ, такой ли рецептъ непротивленія рекомендуетъ самъ Толстой. Выписываю изъ «Крестника» тѣ слова разбойника, въ которыхъ онъ признается, какимъ непротивленіемъ «побѣдилъ его», «осилилъ» крестникъ:
1) «Задумался я», — говоритъ разбойникъ, — «надъ твоими рѣчами только тогда, когда ты отъ людей уходилъ, и узналъ, что тебѣ самому отъ людей ничего не нужно. И сталъ я съ тѣхъ поръ сухарей для тебя на сукъ вѣшать.
2) А повернулось во мнѣ сердце тогда, когда ты смерти не побоялся.
3) А растаяло во мнѣ вовсе сердце только, когда ты пожалѣлъ меня и заплакалъ передо мною».
Во 1-хъ, скажу, что 4-ый: пунктъ хватанія за узду, столь необходимый съ точки зрѣнія самого Лѣскова, не включенъ даже самимъ разбойникомъ въ составъ рецепта, оказавшаго на него исправительное дѣйствіе. Это, между прочимъ, въ видѣ добавочнаго подтвержденiя того, что было мною говорено выше.
А во 2-хъ, прошу г-на Лѣскова обратить вниманіе, главнымъ образомъ, на то, что въ дѣлѣ воздѣйствія крестника на разбойника, по собственному признанно послѣдняго, не только не играла никакой роли трусость, а, наоборотъ, имѣло значеніе какъ разъ обратное ей качество, а именно: мужество, отсутствіе страха передъ смертью.
Въ защиту принципа насильственнаго противленія г. Лѣсковъ можетъ представить тотъ доводъ, что, выбирая изъ двухъ золъ меньшее, лучше помириться съ тѣмъ, чтобы погибъ отъ руки справедливаго мстителя разбойникъ, нежели отъ руки разбойника — невинная жертва.
Въ отвѣтъ на этотъ доводъ, обращаюсь къ совѣсти читателя христіанина и спрашиваю его: какимъ человѣкомъ онъ желалъ бы умереть, — добрымъ или злымъ, порочнымъ или исправившимся. И если — порочнымъ, то спрошу его еще: въ чемъ онъ видитъ, опять-таки какъ христіанинъ, смыслъ всего жизненного пути — въ переходѣ ли человѣка отъ зла къ добру или отъ добра къ злу. Если второе, то, конечно, тутъ-то и умереть человѣку, когда онъ достигъ апогея злодѣйства — съ словами Симеона на устахъ: «нынѣ отпущаеши...», a вмѣстѣ съ нимъ и тому «праведнику», который только-что его убилъ и, такимъ образомъ, тутъ же превратился въ подобнаго ему злодѣя. Если же — первое, т.-е., если видѣть смыслъ всего жизненнаго пути въ переходѣ отъ зла къ добру, то нельзя не признать болѣе необходимымъ процессъ жизни человѣка злого въ сравненіи съ жизненнымъ процессомъ человѣка добраго. Эта самая мысль и проведена Л. Толстымъ въ его разсказѣ «Крестникъ», герой котораго былъ обреченъ крестнымъ на поливаніе головешекъ, т.-е. на весь долгій искусъ жизни, только потому, что много натворилъ зла въ то время, когда просидѣлъ на запретномъ престолѣ, и умеръ тотчасъ же послѣ того, какъ ему удалось искупить свои грѣхи, т. е. сдѣлаться добрымъ человѣкомъ. Тому же процессу долженъ подвергнуться и «осиленный» крестникомъ разбойникъ.
Считаю теперь достаточно выясненнымъ, что, во 1-хъ, мученія совѣсти женщины-свидѣтельницы и вызванное ими сумасшествіе произошли никакъ ужъ не отъ того, что она выполнила «толстовское непротивленіе», и что, во 2-хъ, «толстовское непротивленіе» имѣетъ своимъ основаніемъ не отрицательное свойство трусости, подлости, малодушія и т. п., а положительныя качества: чистоты, самоотверженія и любви, и что, вообще, для того, чтобы приступить къ искорененію зла, а не къ смягченію только страданій отъ него, надо прежде всего самому сдѣлаться добрымъ, любящимъ и правдивымъ.
Но въ чемъ же причина мученій совѣсти женщины-свидѣтельницы и ея сумасшествія, разъ мы знаемъ, что евангельское непротивленіе тутъ ни при чемъ?
Въ томъ, что женщина эта, благодаря своей трусости или, можетъ быть, мгновенному испугу спустилась значительно ниже уровня требованій своей совѣсти. А такъ какъ эти требованія, по всѣмъ вѣроятіямъ, не превышали у нея требованій господствовавшаго тогда общественнаго мнѣнія и поэтому принуждали ее противиться злодѣямъ по заповѣди «око за око», а она ихъ не выполнила (повторяю, не по недостатку нужной для этого чуткости, a вслѣдствіе испуга), то вотъ въ этомъ мучительномъ сознаніи противорѣчія между должнымъ и дѣйствительнымъ и кроется причина ея психическаго терзанія.
Терзаній этихъ не было бы совсѣмъ отъ двухъ противоположныхъ причинъ: или отъ того, что дѣйствительное совпало бы съ должнымъ, т.-е., если бы женщина выполнила все то, что считала необходимымъ выполнить, или отъ того, что требованія ея совѣсти оказались бы на уровнѣ нравственности видѣнныхъ ею злодѣевъ. Но такъ какъ на самомъ дѣлѣ не произошло ни того, ни другого, то она и должна была претерпѣть мученія совѣсти именно въ той мѣрѣ, въ какой допустила разногласіе между пониманіемъ своего долга и своимъ поведеніемъ.
Представимъ себѣ теперь, что совѣсть той же женщины требовала бы отъ нея противодѣйствія злу не насиліемъ, а добромъ и любовью. Спрашивается: могла ли бы она сойти съ ума при этихъ условіяхъ и, если бы могла, то какъ слѣдовало бы объяснить ея сумасшествіе въ данномъ случаѣ? Гдѣ надо было бы искать его причину? По-моему, сумасшествіе женщины возможно было бы и при указанныхъ условіяхъ. Но ужъ, конечно, причина его лежала бы не въ сожалѣніи ея о томъ, что она не кинулась на злодѣевъ съ оружіемъ, а въ томъ, что не выполнила своего христіанскаго долга, что, напримѣръ, не бросилась защищать своимъ тѣломъ отъ злодѣевъ несчастныхъ дѣвочекъ, что не оказала на преступниковъ никакого нравственнаго воздѣйствія.
Я знаю, до какой степени непопулярно въ глазахъ противленцевъ такъ-называемое мною нравственное воздѣйствіе на злодѣя, и какія насмѣшки и издѣвательства вызываетъ одно лишь упоминаніе о немъ. Но, несмотря на это, я все-таки считаю своимъ долгомъ рекомендовать людямъ только его, отстаивать только одинъ способъ противодѣйствія злу, а именно — посредствомъ добра и правды, объясняя при этомъ всегдашнюю причину столь компрометирующаго его неуспѣха. Причина эта кроется, ужъ конечно, не въ самомъ нравственномъ воздѣйствіи, а лишь въ тѣхъ людяхъ, которые неумѣло его примѣняютъ. Дѣло въ томъ, что успѣшность борьбы со зломъ всецѣло зависитъ отъ степени нравственной подготовки самого борца, какъ это и выяснено Л. Н. Толстымъ въ его «Крестникѣ». Поэтому, когда за нравственное воздѣйствіе берутся люди, неподготовленные къ нему и при этомъ «къ добру и злу постыдно равнодушные», то неудивительно, что они по большей части приходятъ къ разочарованію, — замѣтьте, — не въ себѣ, не въ своихъ силахъ, а въ пригодности этого воздѣйствія, и начинаютъ нагло глумиться надъ нимъ. И только очень искренніе люди способны видѣть и передъ другими признавать бревно въ собственномъ глазу и дѣйствовать лишь сообразно своимъ силамъ и способностямъ.
Итакъ, необходимыми условіями для успѣшности нравственнаго воздѣйствія одного человѣка на другого являются любовь къ добру, отсюда — ненависть къ злу, проявляемому не только другими, но и самимъ собою, далѣе: извѣстная подготовка для совершенiя добра и, наконецъ, знаніе степени этой подготовки въ себѣ и дѣйствіе сообразно ей.
Характернымъ признакомъ, отличающимъ людей, любящихъ добро и искренно стремящихся къ его проведенію въ жизнь, отъ людей равнодушныхъ къ нему и потому нетерпящихъ зла только въ другихъ, а не въ себѣ, является присутствіе въ нихъ идеаловъ добра и интересъ къ живымъ примѣрамъ его посильнаго воплощенія. Носителемъ идеальнаго совершенства въ воображеніи такихъ людей необходимо является такой человѣкъ, который однимъ своимъ молчаливымъ присутствіемъ, однимъ лишь кроткимъ взглядомъ, полнымъ одинаковой божественной любви и жалости какъ къ жертвамъ, такъ и къ преступникамъ, могъ бы сразу парализовать любое злодѣйство, заставивъ преступниковъ словно чудомъ или волшебствомъ почувствовать весь ужасъ своего нравственнаго паденія и въ раскаяніи и умиленіи пасть передъ собой на колѣна уже перерожденными и обновленными для будущей доброй, христіанской жизни.
Такіе примѣры, показывающіе высшую степень нравственнаго могущества человѣка, хоть и мало вѣроятны для насъ, однако, кое-гдѣ приводятся.
Превосходнымъ художественными описаніемъ такого примѣра служитъ всѣмъ извѣстное чудное стихотвореніе А. Толстого «Христосъ и грѣшница». И подобнымъ же примѣромъ является случай съ Христомъ, описанный евангелистомъ Іоанномъ. Случай этотъ тоже служитъ хорошей иллюстраціей того, до какой высокой степени вліянія на людей можетъ достигнуть одно слово, сказанное человѣкомъ, стоящимъ на высшей степени нравственнаго совершенства.
Когда Іуда пришелъ ночью съ отрядомъ солдатъ въ Геѳсиманскій садъ съ цѣлью арестовать находившагося тамъ въ то время Христа, Іисусъ самъ вышелъ къ нему навстрѣчу и спросилъ:
...«Кого ищете? Ему отвѣчали: Іисуса Назорея. Іисусъ говоритъ имъ: это я...
...И когда сказалъ имъ: это я, они отступили назадъ и пали на землю» (Іоаннъ XVIII, 4. 5. 6).
Такъ какъ я предвижу, что послѣдній примѣръ можетъ со стороны многихъ людей вызвать только улыбку снисходительнаго презрѣнія, точно такъ же, какъ и другіе евангельскіе идеалы: птичьей беззаботности, любви къ врагамъ, жизни въ настоящемъ, положенія жизни «за други своя» и др., то считаю необходимымъ сдѣлать по этому поводу нѣкоторое отступленіе, сказавъ нѣсколько словъ о значеніи идеала.
Я думаю, что причина презрительнаго отношенія къ евангельскимъ идеаламъ кроется не въ чемъ иномъ, какъ въ непониманіи истиннаго значенія идеала, обыкновенно смѣшиваемаго съ простымъ правиломъ или рецептомъ. И такъ какъ идеалъ, разсматриваемый какъ рецептъ, оказывается неосуществимымъ, то и отбрасывается вовсе, какъ негодный плодъ больного воображенія. А между тѣмъ, значеніе безконечнаго, недостижимаго на землѣ идеала заключается вовсе не въ томъ, чтобы давать практическое предписанiе того, какъ долженъ поступать человѣкъ въ данномъ частномъ случаѣ, а въ томъ, чтобы служить единымъ и общимъ для всѣхъ указателемъ того направленія, по которому должно двигаться человѣчество въ своемъ нравственномъ совершенствованіи. И какъ данное созвѣздіе не можетъ служить для моряка цѣлью его плаванія, а лишь указываетъ направленіе движенію его корабля, такъ и идеалъ не можетъ для человѣка имѣть значеніе правила, котораго онъ не смѣетъ не выполнить, или задачи, которую онъ долженъ рѣшить во что бы то ни стало, a имѣетъ значеніе того совершеннаго мѣрила, при помощи котораго мы имѣемъ возможность оцѣнивать сравнительное достоинство всѣхъ нашихъ свойствъ и поступковъ, a слѣдовательно, и дѣлать выборъ между ними.
И вотъ евангельскіе примѣры должнаго противодѣйствія злу и являются такими созвѣздіями, такими идеалами, указывающими намъ истинное направленіе на пути нашего нравственнаго совершенствованія.
Итакъ, причина мученій совѣсти женщины и ея сумасшествія — въ томъ, что она не послушалась голоса своей совѣсти, который оказался въ ней, съ одной стороны, достаточно сильнымъ, чтобы осудить и казнить трусость, а съ другой — настолько еще слабымъ, что не указалъ истиннаго пути обращенія къ добру, а отсюда — противодѣйствія злу, — того пути, который съ такимъ трудомъ дался крестнику и яко-бы съ такою легкостью достался разбойнику на крестѣ, блудницѣ, Закхею и мытарю въ притчѣ, по словамъ И. Лѣскова.
Но дѣйствительно ли это такъ, что на долю разбойника на крестѣ, блудницы, мытаря и Закхея достался легчайшій путь, а на долю другихъ — путь, «одно представленіе о которомъ удручаетъ своею безнадежностью или, по крайней мѣрѣ, медленностью, переходящею человѣческія понятія о терпѣніи»? Вотъ вопросъ, который возникъ у меня по прочтеніи 15-ой и 16-ой главъ «Увѣта сынамъ противленія» Лѣскова.
Нѣтъ, это не такъ, потому что путь разбойника, блудницы, мытаря... нисколько не легче въ сравненіи съ путемъ крестника, хоть онъ и поливалъ 30 лѣтъ головешки, ибо и разбойникъ могъ 30 лѣтъ разбойничать, блудница — 30 лѣтъ вести распутную жизнь. И, вообще, я думаю, что сравнительную трудность несенія христіанскаго и мірского бремени нельзя оцѣнивать временемъ и на мѣрку физическихъ страданій или наслажденій. Кромѣ того, я спросилъ бы г-на Лескова, въ чемъ онъ видитъ путь, или, какъ онъ выражается, «оборотъ», или «святое движеніе души» у разбойника на крестѣ, у блудницы, у Закхея, у мытаря и у скованнаго злодѣя въ Марсели? Если только въ томъ послѣднемъ, «высокомъ, захватывающемъ сердце порывѣ», который выразился у разбойника въ словахъ: «помяни мя Господи»... у скованнаго злодѣя — въ самоотверженномъ поступкѣ спасенія ребенка изъ пламени, у мытаря — въ словахъ: «Боже, милостивъ буди мнѣ грешному!» и т. д., то почему же такимъ же короткимъ «путемъ» или «оборотомъ» не признать и соотвѣтствующій порывъ у крестника, выразившійся въ самоотверженномъ хватаніи узды или обхватываніи разбойникова колена со слезами на глазахъ, со словами любви и состраданія къ злодѣю и съ предшествовавшимъ этому порыву положительнымъ процессомъ поливанія головешекъ, извѣстнымъ въ евангелін подъ именемъ «несенія креста»?
Если же г. Лѣсковъ называетъ «путемъ» или «оборотомъ» у разбойника, мытаря, блудницы и т. д. и тотъ, предшествовавшій ихъ мгновенному порыву, долгій отрицательный процессъ несенія мірского, нехристіанскаго бремени, бремени жизни разбойника, мытаря и т. д., самимъ Христомъ названнаго болѣе труднымъ, въ сравненіи съ «легкимъ бременемъ и игомъ» Христа, то почему же не назвать такимъ же «путемъ» или «оборотомъ» тотъ предшествовавшій крестникову порыву трудъ поливанія имъ головешекъ, одинаково признанный и одобренный евангеліемъ, но только называющійся тамъ несеніемъ креста?
Что же касается недоумѣнія г-на Лескова относительно необходимости «терпѣнія» и «медленности», то жаль, что ему во-время не пришли на память собственныя слова Христа о гоненіи и преслѣдованіи Его послѣдователей и о спасеніи тѣхъ, кто потерпитъ эти гоненія и преслѣдованія до конца.
Итакъ, я считаю несомнѣннымъ, что, согласно евангелію, спасеніе обретается не однимъ только мгновеннымъ порывомъ раскаянія разбойника, блудницы, мытаря и т. д. съ предшествующимъ ему отрицательнымъ процессомъ порочной жизни, иначе называемымъ несеніемъ мірского бремени, но также и положительнымъ процессомъ медленнаго и терпѣливаго несенія христіанскаго креста или ига съ его гоненіями, поношеніями и мученичествомъ.
Несомненно для меня и то, что только спасая себя, человѣкъ можетъ спасать другихъ, т.-е. совершать великое дѣло истиннаго противодѣйствія злу въ міре. Всякое же другое противодѣйствіе злу, называемое въ евангеліи «противленіемъ злу», не только не уменьшаетъ зла въ мірѣ, не погашаетъ его, но больше увеличиваетъ, разжигаетъ его. Поэтому-то и запрещено Христомъ противленіе злу словами: «не противься злому» (Мѳ. V, 39).
Ѳедоръ Страховъ.
1) Помѣщая настоящій очеркъ, принадлежащій перу Ѳ. А. Страхова, сочиненія котораго изданы въ Лондонѣ В. Чертковымъ, и мысли котораго напечатаны Л. Н. Толстымъ въ извѣстной книгѣ «Кругъ чтенія», мы обращаемъ вниманіе читателей на то обстоятельство, что цитируемая авторомъ статья Лѣскова не вошла въ полное собраніе его сочиненій, почему многіе прочтутъ ее, вѣроятно, впервые.
Мы не сомнѣваемся, что вопросы, возбуждаемые Ѳ. А. Страховымъ въ очеркѣ «Долой насиліе» и въ слѣдующемъ за нимъ разсказѣ «Конецъ міра сего», вызовутъ въ читателяхъ неодинаковое къ нимъ отношеніе: будутъ и защитники, и противники — и то и другое хорошо, плохо лишь безразличіе, равнодушіе къ вопросамъ нравственной философіи. Поэтому мы просимъ читателей внимательно прочесть эти очерки, подумать надъ возбуждаемыми въ нихъ вопросами; хорошо, если возможно, прочесть ихъ и обсудить цѣлымъ кружкомъ, и когда мысли, возбужденныя чтеніемъ, получатъ достаточно опредѣленную форму, то мы предлагаемъ подѣлиться ими съ остальными читателями въ отдѣлѣ «Спорные вопросы жизни и нравственности». Такое обсужденіе и столкновеніе мнѣній можетъ имѣть большое воспитательное значеніе и способствовать выясненію міровоззрѣнія каждаго. Редакцiя.
(стр. 261.)
2) Насколько помнится, по тому же вопросу писалъ еще и Меньшиковъ въ «Недѣлѣ». Редакцiя.
(стр. 261.)
3) Подвергая дѣтей любовному внушенію, мы не насилуемъ ихъ потому, что не можемъ воздѣйствовать на нихъ черезъ разумъ, который еще не созрѣлъ у нихъ.
(стр. 268.)
Ha платформѣ большого вокзала въ ожиданіи поѣзда сидѣли на своихъ мѣшкахъ и котомкахъ и томились отъ невыносимаго зноя простые рабочіе люди. Только-что пришелъ и опять ушелъ товарный поѣздъ съ быками, увозимыми на убой въ большой городъ. За нимъ пришелъ и тоже ушелъ поѣздъ съ солдатами и пушками, увозимыми на человѣческую бойню. По случаю субботы, въ зданіи вокзала началась всенощная. Поэтому почти весь народъ ушелъ въ залъ III класса.
Только небольшая кучка людей осталась на платформѣ и собралась вокругъ сѣдого старичка, сидѣвшаго на своихъ вещахъ. Старикъ съ одушевленіемъ говорилъ о чемъ-то внимательно слушавшимъ его людямъ. Удрученный скукой отъ долгаго ожиданія поѣзда и тоской при видѣ увозимыхъ на человѣческую бойню неестественно веселыхъ людей вмѣстѣ съ страшными орудіями истребленія рода человѣческаго, я подошелъ послушать, что говорилъ старикъ. Издали я принялъ его по покрою одежды за простого мужичка, а вблизи черты его лица изобличили въ немъ скорѣе человѣка изъ интеллигентнаго сословія.
— ... Эхъ, люди, люди! скоро ли міру конецъ, спрашиваете. А скоро ли злу конецъ, — небось, не спросите! — проговорилъ старикъ, укоризненно качая головой. — А почему? — добавилъ онъ. — Потому что не знаете евангельскихъ словъ о томъ, что не прейдутъ небо и земля, пока не исполнится хоть единая іота, единая черта изъ закона!
— Про какое зло ты говоришь, дедушка? — спросилъ у него одинъ изъ слушателей.
— А вонъ, солдатъ, что съ пушками и ружьями въ поѣзде везутъ, видали?
— Видали.
— Небось, не на радость и не на доброе дѣло повезли ихъ!
— Извѣстно, не на радость...
— Вотъ тебе одно зло мірское.
— Да ужъ это какъ есть! — послышались голоса, сопровождаемые глубокими вздохами.
— А вонъ, слышь, и другое зло мірское громко о себе заголосило.
На вокзалѣ въ это время дьяконъ выкрикивалъ слова ектеньи: «о еже пособити и покорити подъ нози всякаго врага и супостата!»
— Что заголосило-то? — спросилъ другой старикъ изъ толпы, очевидно несколько тугой на ухо.
Кругомъ засмѣялись.
— А нешто не слышишь, какъ попы, вонъ, на вокзалѣ молятся «о еже покорити и пособити подъ нози врага и супостата», — пояснилъ кто-то изъ слушателей.
— А по-твоему-то какъ же, дѣдушка? — спросилъ другой слушатель.
— По-моему такъ же, какъ по евангелію. А въ евангеліи сказано: «любите враговъ вашихъ и молитесь за обижающихъ васъ»... Эхъ, где ужъ тутъ злу мірскому кончиться, коли сами же мы этого зла все больше и больше отъ себя прибавляемъ! — добавилъ старикъ, помолчавъ немного.
— А самъ-то ты вѣришь, дѣдушка, что міру этому, — злому, то-есть, міру, скоро конецъ долженъ прійти? — снова спросилъ кто-то у дѣда.
— Скоро ли, не скоро, — этого я не знаю, потому что самъ Христосъ сказалъ, что о днѣ томъ и часѣ никто не знаетъ, ни ангелы небесные, ни Сынъ, а только Отецъ одинъ; а что конецъ ему долженъ быть, этому я вѣрю. Да и Христосъ сказалъ: «придетъ конецъ!»
— А почемъ же мы узнаемъ, когда и впрямь конецъ-то близокъ будетъ?
— На то примѣты есть.
— А ну-ка, скажи, какія эти примѣты.
— Перво-на-перво, вотъ тебе примѣта: ученіе Христово исполнять, не говорить ему: «Господи! Господи!», а слушать его заповѣди, — жить по нимъ и остерегаться, чтобы кто не прельстилъ, ибо многіе придутъ подъ именемъ Христа и соблазнятъ многихъ и будутъ говорить: «здѣсь Христосъ, — въ пустынѣ», или — «въ потаенныхъ комнатахъ»... Это самая главная примѣта.
Очевидно, старикъ говорилъ простымъ людямъ о главномъ условіи для побѣды надъ «міромъ».
— Ну, а еще есть какія примѣты? — спросилъ одинъ изъ слушателей.
— Есть.
— Какія же?
— А вотъ почитай писаніе — тамъ все сказано, сказано и о другихъ примѣтахъ.
Дѣдъ опустилъ свою сѣдую голову, подумалъ немного и началъ такъ:
— Ежели, къ примѣру, хочешь ты узнать, какая завтра будетъ погода, есть на то примѣты?
— Есть! — отвѣтилъ кто-то изъ слушателей.
— Ну, ладно! — перебилъ старикъ. — Ежели ты теперь хочешь узнать, скоро ли весна настанетъ, есть на то примѣты?
— Есть.
— Ледъ, скажемъ, трескается, — это, стало быть, пришелъ конецъ морозамъ, зимѣ; а почки набухать стали — это начало теплу, начало веснѣ.
Очевидно, старикъ различалъ признаки приближенія весны на отрицательные и положительные.
— Такъ же вотъ есть примѣты, которыя показываютъ негодность устройства міра сего, а есть примѣты, которыя показываютъ, что Царство Божіе близко при дверяхъ.
— Откуда же это ты, дѣдушка, узналъ про такія примѣты?
— Откуда узналъ? Въ евангеліи прочиталъ, вотъ что! A нынѣшніе-то люди евангелія ужъ не читаютъ, а все больше другими книжками занимаются. А въ евангеліи-то сказано: «отягчаете сердца ваши объяденіемъ да пьянствомъ, да заботами житейскими». Отъ этого самаго и поколеблются въ васъ силы небесныя, духовныя то-есть, и солнце правды померкнетъ въ душахъ вашихъ и не дастъ свѣта своего, а князь тьмы возстанетъ со многими лжепророками своими и прельститъ многихъ, и по причинѣ умноженія беззаконія охладѣетъ въ васъ любовь. А кто бодрствуетъ, возвращенія отлучившагося хозяина поджидаетъ, — ибо не знаете ни дня, ни часа, въ какой придетъ Сынъ Человѣческій, — тотъ войдетъ въ радость Господина своего, — наслѣдуетъ Царство Божіе на землѣ раньше, чѣмъ на небеси.
— Какія же это примѣты, указывающія на негодность устройства міра сего? — перебилъ я вдохновившагося старика.
— А вотъ какія, — заговорилъ съ возрастающимъ одушевленіемъ старикъ: — ежели, къ примѣру, ледъ на рѣкѣ трескается, ломаться на куски сталъ, то можно ли на немъ какія-либо строенія воздвигать? можно ли по немъ ходить или ѣздить безъ опаски?
— Нѣтъ, нельзя, — отвѣтилъ я.
— Такъ же вотъ и устройство міра человѣческаго дало трещину, а мы этого не хотимъ замѣчать, а все еще большія упованія на него возлагаемъ. Надо бы уходить со льда по добру — по здорову, да на сушѣ по евангельскимъ завѣтамъ селиться, а мы еще пуще на ледъ лѣземъ да старыя свои постройки на немъ на новый ладъ перестраиваемъ: новыя заплаты на старую одежду пришиваемъ; а того не замѣчаемъ, что льдины подъ нами таютъ да таютъ помаленьку, — старыя одежды рвутся и рвутся все больше, такъ что «камня на камнѣ не останется: все будетъ разрушено!»
— А что это за трещины на льду, про которыя ты говоришь, дѣдушка? — спрашивали слушатели, все болѣе и болѣе подзадоривая этимъ старика.
— А «мерзость запустѣнiя на мѣстахъ святыхъ» — въ храмахъ и монастыряхъ нашихъ! а голодовки отъ неурожаевъ! a болѣзни и моры? а возстанія разныя, забастовки, да стачки, да безпорядки на заводахъ и фабрикахъ? А что войны разныя не прекращаются, что народъ на народъ, царство на царство возстаетъ — это что же, не трещины, не прорѣхи на устройстве міра?
А что лучшихъ людей, которые свидѣтельствуютъ объ истинѣ, свѣтильники свои на столъ ставятъ, ведутъ на судъ и на допросъ передъ правителями и царями, что запираютъ ихъ въ тюрьмы, бьютъ, мучатъ, избиваютъ, — это что же, по-вашему, не трещины на устройствѣ міра? не доказательства его негодности? А то, что вездѣ вражда, раздоръ царствуеть, даже въ семьяхъ, между супругами, братьями и сестрами, — это ли не трещины на устройствѣ міра?
Все это трещины на устройствѣ міра сего, изъяны и прорѣхи на немъ, все это примѣты, свидѣтельствующія о его дряхлости и негодности. И я радуюсь и ликую сердцемъ, что «искореняется растеніе, которое не Отецъ нашъ небесный насадилъ», что «рушится домъ, построенный на пескѣ», что слетаются орлы клевать трупъ мертвыхъ дѣлъ человѣческихъ.
Но не столько трещинамъ на льду радуется мое сердце, сколько тому, что почки набухаютъ, — что люди мягчаютъ сердцемъ и потому оказываютъ менѣе рѣшимости и упорства въ совершеніи и поддержаніи царства зла и насилія.
Но пока набуханіе это мало кому вѣдомо, пока почки еще не развернулись въ листья, — пока мягкосердечіе людское еще не пробилось наружу, до тѣхъ поръ оно не можетъ создать изъ себя ничего живого, новаго; его хватаетъ только на то, чтобы благодаря ему ломался ледъ языческаго устройства, т.-е. разлагалось и разрушалось все гнилое и старое.
Въ такомъ состояніи человѣчество можно уподобить женщинѣ, носящей плодъ въ утробѣ своей, но еще не могущей произвести его на свѣтъ и потому мучающейся однѣми только потугами, однѣми предродовыми схватками.
Когда же почки начнутъ развертываться въ листья, — когда мягкосердечіе людское перейдетъ изъ слабаго, скрытаго состоянія благодушія въ могучую, явную силу любви, — желанія блага, всему существующему, тогда эта любовь произведетъ новыя формы жизни и создастъ такое совершенное устройство человѣческаго общества, какого никакое воображеніе не въ состоянiи создать и никакіе ученые люди придумать.
Въ такомъ состояніи человѣчество будетъ подобно женщинѣ, родившей, наконецъ, человѣка въ міръ и забывшей всѣ свои скорби и муки отъ радости рожденія.
И исполнятся слова Христа о второмъ рожденіи человѣка, о рожденіи свыше — отъ Духа, а также о возрожденіи человѣчества: о второмъ пришествіи Сына человѣческаго, о появленіи котораго во всей силѣ и славѣ Его вѣстники Господни должны вострубить трубою громогласною отъ края и до края небесъ о возстаніи Сына Божія, который, подобно молніи, исходящей отъ востока и видимой даже до запада, возсіяетъ передъ людьми, принося имъ, наконецъ, на землю столь давно и мучительно искомое ими Царство Божіе, — царство мира, любви и правды.
И наступитъ тогда время, когда первые сдѣлаются послѣдними, и князь міра сего изгнанъ будетъ вонъ.
Тогда-то воспрянутъ духомъ нищіе.
Тогда-то утѣшатся плачущіе.
Тогда-то наслѣдуютъ землю и заселятъ ее одни только кроткие.
Тогда-то насытятся правдой люди, алкавшіе и жаждавшіе ея всю свою жизнь.
Тогда будутъ возвращены всѣ изгнанные за правду.
Такими словами закончилъ дѣдъ свою рѣчь. Пока онъ говорилъ, и рѣчь его лилась ровно и плавно, взоры его были обращены не на людей, а куда-то вдаль, черезъ головы слушателей, выраженіе лица было сурово, строго, и глаза изъ-подъ нависшихъ густыхъ бровей горѣли, какъ уголья.
— Такъ-то, судари мои, — уже съ улыбкой заговорилъ онъ, точно очнувшись отъ своего восторженнаго состоянія, и, поочередно вглядываясь въ глаза своихъ слушателей, прибавилъ:
— Прогнѣвили мы Господа и Бога нашего, и отступился отъ насъ Отецъ нашъ небесный. Оно такъ и бываетъ, ибо «отойдешь отъ Бога на пядень, а Онъ отъ тебя на сажень; а подойдешь къ Нему на пядень, а Онъ къ тебѣ на сажень». A чѣмъ прогнѣвили? Тѣмъ, что виноградникъ, въ который Онъ насъ послалъ, чтобы мы на Него работали, мы сочли не за хозяйскій, а за свой собственный, а въ собственномъ-то виноградникѣ, ужъ и распоряжаться стали не по хозяйской волѣ, а по своему хотѣнію...
Вѣроятно, еще долго и все въ томъ же духѣ лилась рѣчь умнаго старика: я видѣлъ, какъ окружавшіе его слушатели изъ простого, рабочаго народа жадно ловили каждое его вдохновенное слово, хотя, вѣроятно, наполовину не понимали его изысканной рѣчи.
Но мнѣ не пришлось дослушать его до конца. Поѣздъ, на которомъ я долженъ былъ продолжать свой путь, медленно подкрался къ станціи и, захвативъ меня въ одинъ изъ своихъ душныхъ, раскаленныхъ извнѣ и прокуренныхъ изнутри вагоновъ, умчалъ меня далеко и навсегда отъ вдохновеннаго старика, о которомъ осталось сильное и неизгладимое впечатлѣніе въ моемъ сердцѣ.
Да, — подумалъ я, вышедши на открытую площадку вагона, — если бы побольше было на Руси такихъ вотъ стариковъ, то близко было бы къ намъ Царствіе Божіе, потому что не было бы ни этихъ, только что видѣнныхъ мною, обезличенныхъ и порабощенныхъ несчастныхъ людей, насильно увозимыхъ, подобно быкамъ на мясо, на человѣческую бойню, ни тѣхъ виновниковъ и поощрителей этого порабощенія, только-что молившихся на вокзалѣ своему жестокому и пристрастному Богу о помощи въ освящаемыхъ и благословляемыхъ ими кровожадныхъ дѣлахъ.
Теперь, за отсутствіемъ мудрыхъ старцевъ, подумалъ я, первые, т.-е., понуждаемые къ величайшему преступленію люди существуютъ отъ того, что существуютъ вторые, — молящіеся объ успѣхѣ кровавыхъ дѣлъ.
Тогда же, при мудрыхъ старцахъ, не будетъ вторыхъ, потому что только на почвѣ невѣжества и темноты въ сердцахъ людскихъ могутъ существовать и съ успѣхомъ проповѣдывать эти ужасные люди, все же не вполнѣ вѣдающіе, что они творятъ.
Ѳедоръ Страховъ.