"Вокруг Света", №27, июль 1928 год, стр. 2-5.
Содержание предыдущего №.
Штаб Конной бригады, действующей против поляков в 1920 г. остановился в помещичьем доме, построенном полупомешанным стариком, польским дворянином, влюбленным в средневековую таинственность и замковую, богатую секретами, архитектуру. В первую же ночь, кто-то пользуясь тайниками, чудит в доме. Вместо отдыха, после длительного перехода, комбриг и комиссар вынуждены вступить в борьбу с «таинственными силами».
— Петр Николаевич, Петр Николаевич! да проснитесь же! — тормошил меня адъютант.
Я ясно чувствовал, что cпaл недолго, — веки отказывались раскрыться, все тело было налито мертвой усталостью. Я полуоткрыл один глаз и увидел, что за окном ночь и только коптилка мигает на столе среди карт, сумок и буханков хлеба.
— А? что такое, в чем дело? — сказал я, переворачиваясь на другой бок.
— Петр Николаевич, — не унимался адьютант, — что-то неладное. У Гришина винтовку стащили.
— Какую винтовку? У какого Гришина?
— Да вот здесь, часоврй, в коридоре на стуле сидел, да и заснул, а у него кто-то винтовку стащил. Часовой у двери говорит, что никто не выходил, и мы тут все обшарили. Но как тут все обшаришь, дурацкий дом какой-то. Да ведь это чорт знает что, — у часового винтовку стащить!
Я встал, протер глаза, одел сапоги. Гришин виновато стял у входа в коридор.
— Вот на этом самом месте. Ей-богу! Больше минуты не спал, — оправдывался он, необычно тихим, виноватым голосом.
Была ночь, все были усталы. Я приказал удвоить караулы и решил произвести следствие утром.
Заснул я опять моментально, но отдохнуть и нa этот раз не удалось. Как ни крепок был сон, я все же услышал дикий, иступленный рев комиссара. Он вспоминал бога и мать и всех угодников и метался по комнате, как безумный. Я приподнялся на кровати и стал спрашивать, что с ним случилось. Он на минуту перестал бегать из угла в угол с наганом в руке и показал мне свою кровать. Она была мокрая, словно на нее вылили по меньшей мере ведро воды. Тут я заметил, что и рубашка с вышитым грязным воротом на широких плечах комиссара прилипла к телу, как будто он только что был под сильным дождем.
— Да погоди ты, расскажи толком, что случилось. Чего ты бегаешь? — сказал я.
— Расскажи толком, — передразнил он меня. — Обкатил меня кто-то ночью холодной водой, а кто не знаю.
Часовой выглядывал из коридора и на наш вопрос заявил, что мимо него даже мышь не пробегала, потому что он не спал, помня о том, что случилось с ним за час раньше. Я встал, осмотрел кровать, вокруг нее весь пол был в брызгах, будто кто-то вылил воду сверху. Я подошел к окну. Оно было наглухо заперто, и, не смотря на темноту ночи, я заметил, что дождя уже нет, и по небу бегут быстрые, но высокие тучи.
Кровать комиссара стояла у стены. Я осмотрел и стену, но не заметил ничего подозрительного. Посмотрел на потолок, но и там все было в порядке, — только копоть и паутина осели на лепке и алебастровых украшениях по углам.
Комиссар уверял, что он проснулся в ту же секунду, как только холодная струя попала ему в лицо, что первое время он не мог ничего рассмотреть вокруг, но он уверен, что в комнате не было никого постороннего.
— Откуда же вода? — спросил я его недоумевая.
— Домовой шалит! Не знаешь откуда? — сердито буркнул он мне в ответ и пошел к своим сверткам, чтобы переодеть рубаху. В это время пламя единственной горевшей коптилки, которая стояла на столе у противоположной стены, заколебалось, и тени огромные и несуразные загуляли по стенам. Мы все посмотрели в эту сторону, но пламя рванувшись, несколько раз кверху и в сторону, словно в испуге, внезапно погасло, и в комнате воцарилась темнота. Несколько секунд мы были, как в столбняке, но потом одновременно зажигалки загорелись в руках у всех троих, в дверях появился адъютант, спавший в соседней комнате, и от этого необычного освещения еще больше заметались тени, было что-то жуткое в воцарившемся напряженном молчании. Я заметил, как часовой, хороший крепкий парень закрестился в дверях мелкими быстрыми крестами.
На лице у комиссара было написано необоримое удивление. Жизнь казалась этому заядлому революционеру, неутомимому бойцу и убежденному материалисту, ясной, как стеклышко. Все было так хорошо рассказано и разъяснено в коммунистической литературе, и в эту голову, в которой царил образцовый идеологический порядок, не могла даже на секунду проникнуть мысль о возможности какой-нибудь трансцендентной силы, какого-нибудь нарушения мирового материалистического порядка, а между тем, здесь творилась положительная чертовщина: невидимые руки крадут винтовку, само собой гаснет пламя, и вода появляется из ничего.
Я понял, что мы больше не заснем. Нужно найти какой-либо выход, нужно дать разрядиться напряженному состоянию, охватившему всех присутствующих. Не надо забывать, что тут же почти под окнами текла река, за которой раскинулись поля враждебной нам страны, что это было в дни войны, когда здесь гуляли пожары, лилась кровь, и ненависть и хитрость соперничали друг с другом в этой схватке рабочих и крестьян с армиями чванного панства. Я отдал приказ, и комната наполнилась вооруженными людьми. Оцепив дом сильным караулом и разделив отряд на несколько частей, мы принялись за обыск. Собственно в комнате обыскивать было нечего. Я обстучал все стены, но всюду был ровный звук толстой кирпичной стены. Затем мы двинулись по коридору, я с адъютантом направо, комиссар налево. В этой части коридора я не был во время первого посещения этого дома. Направо и налево полураскрытые стояли двери. В комнатах, из которых мы осмотрели все, ни одной не пропуская, было тихо и пусто и ничего подозрительного. В конце коридора винтовая лестница поднималась куда-то вверх под потолок. Один из красноармейцев поднялся по ней, но через две минуты вернулся и сообщил, что лестница ведет в башню, что в башне никого нет, окна все закрыты и ничего подозрительного он там не заметил.
— А что там наверху, в следующем этаже?
— Да темно там, не видно. В зажигалке-то много ли свету? — ответил он. — Должно быть тоже коридоры, да комнаты.
Окончив осмотр нижнего этажа в его левой части (если осмотреть на фасад), мы вернулись в комнату, где ночевали. Kомиccap был уже на месте.
— Ну, что? — спросил я eгo.
— Ну, брат, домик! Какой такой идиот его строил, хотел бы я знать. Пошли мы коридором, а он направо заворачивает, повернули опять направо, а коридор вниз, шли, шли, а там тупик и дальше ни тпру, ни ну, и ни одной двери никуда. Пошли налево, там коридор идет под окнами, и двери в комнаты открыты, а в комнатах пусто, вот и все. А вы кого поймали?
— Ну и мы с тем же успехом.
— Давай ложиться спать! Все равно ночью тут много не сделаешь, а если опять чудеса пойдут, так ну его к чорту этот помещичий дом, пойдем спать в халупу.
Оставив снаружи удвоенные караулы, поставив на каждом углу по человеку, мы вновь улеглись спать. На этот раз все обошлось благополучно, и мы проспали до утра.
На смену дождям и туманам поднялось прекрасное душистое утро. Солнце горело вверху белым, как электричество, светом, голубое небо разостлало cвою синеву от горизонта до горизонта, и только сырой песок под окнами говорил о вчерашнем ливне.
Покончив с самыми неотложными делами, я решил приняться за изучение причин ночных чудес. Я приказал разбудить часовых, которые стояли ночью в различные смены. Все они недовольные и заспанные собрались в комнате, и я начал поочередно допрашивать их о ночных происшествиях. Все они утверждали, как один, что никто не проходил по двору, не входил и не выходил из дома ни через двери, ни через окна.
— А огонь загорался где-нибудь в окнах?
— Нет, товарищ командир, — ответил начальник караула, — я сам следил за . этим. Только в окне у хозяина свет всю ночь был, а больше нигде.
— А у хозяина шумно было?
— Нет, я всю ночь прислушивался, тихо, тихо, словно спал старик всю ночь, не просыпаясь.
— Позвольте доложить, товарищ командир, — вышел вдруг вперед один из часовых. — Я вот как подойду к углу, что сзади дома, так все стон чей-то слышу, словно по трубе идет, — так всю ночь. То смолкнет, то опять стонет, — даже страшно становилось. Товарищ Семенов приходил, — указал он на другого часового, — так и тот слышал.
Семенов плотный, угрюмый парень подтвердил эти показания кивком головы.
— А как свет поднялся, — продолжал часовой, — так cтaло тихо.
Я отпустил часовых, осмотрел наган и позвал комиссара:
— Пойдем-ка, посмотрим как следует, — что-то тут неладное.
Мы вышли на двор и обошли дом со всех сторон. Нелепая громада имела неуютный вид брошенного жилища. Мы заглядывали во все окна, но нигде не видели никаких признаков жизни. Все двери, за исключением главного входа, были заперты на ключ. Также были закрыты и окна, и нам не удалось открыть ни одно из них снаружи. Осмотрел я и водосточные трубы, в том числе ту, в которой «стонало». Трубы были как трубы и ничего особенного я в них не заметил. Не заметили мы также никаких следов, которые вели от окон, или от малых дверей в сторону, не смотря на то, что на мягкой почве после дождя следы должны были бы остаться, если бы кто-нибудь покидал дом ночью.
Закончив внешний осмотр, мы принялись за внутренний. Правая часть дома, где постройка громоздилась в три этажа и где внизу шли коридоры с убегающим вниз полом, казалась нам более подозрительной, и мы обратили на нее внимание в первую очередь. Но прежде всего мы занялись изучением стен нашей комнаты. Не найдя в них ничего особенного ни на глаз, ни на стук, мы решили исследовать соседнее помещение, но по коридору, проходившему посредине дома, как я уже сказал, не было ни одной двери. Комната, которая должна была прилегать к той стене, у которой стояла внезапно потухшая коптилка, имела дверь в коридор, проходивший у окон заднего фасада и соединявшийся с темным внутренним коридором с помощью двух поворотов. Комната эта также не возбудила в нас никаких подозрений. Это было что-то вроде диванной. На стенах висели портреты и гравюры. Мы приподнимали все рамы, заглядывали во все уголки, но все было как обычно, и стена издавала такой же ровный звук, как и стена той комнаты, в которой мы провели ночь.
Ряд комнат, двери которых выходили в тот же коридор, были также ничем не замечательны, за исключением почти полного отсутствия окон, и все наши усилия разыскать какие-нибудь тайные пружины или другие секреты не привели ни к чему.
Мы передвигали всю мебель, присматривались к узору паркета, осматривали камины, тянули и нажимали решетки, переворачивали картины, но все это не давало никакого результата, казалось, что был обыкновенный помещичий дом в запустении. Все было так пpocтo и даже бедно, и все приключения прошлой ночи казались нам дурным сном, ушедшим вместе с темнотою.
Закончив осмотр комнат нижнего этажа, мы отправились по коридору в левый конец дома, откуда шла лестница на башню. При свете дня эта железная винтовая лестница, как и все в доме, потеряла всякую таинственность, и стены с обсыпавшейся штукатуркой, казалось, смеялись над нашими попытками отыскать здесь что-то таинственное, средневековое. Мы поднялись по лестнице в следующий·этаж и, минуя его, попали на башню. Можно было с уверенностью сказать, что если где-нибудь здесь и есть тайник, полые стены или что нибудь в этом роде, то никак не в башне. Это было нелепое тонкостенное украшение, созданное разве для того, чтобы любоваться видом на Буг и широко раскинувшиеся равнины и пески Холмщины.
Не найдя здесь ничего интересного, мы вернулись во второй этаж. Если комнаты нижнего этажа имели хоть сколько-нибудь жилой вид и были уставлены, хоть и ободранной старой мебелью, и стены увешаны картинами, — то здесь было еще неуютнее, еще пустыннее, и трудно было сказать, зачем хозяину дома, ютившемуся в нижнем этаже, понадобились все эти апартаменты. Здесь коридор шел посредине, и окна комнат выходили наружу, как во всех обыкновенных домах. Подоконники были широкие, и за окном тянулся широкий карниз, покрытый листами железа больше аршина шириной. Так было с обеих сторон. Переходя в правую часть дома, пол коридора пошел вверх, и мы вдруг оказались в третьем этаже, возвышавшемся над этой частью cтpoeния.
Здесь были низкие комнаты. В одной из них стоял биллиард. Отсюда дверь вела в небольшую комнату, в полу которой был прорезан ход вниз. Мы спустились по лестнице, держась за тонкие железные перила, и оказались в помещении, которое резко отличалось от всего остального дома.
Это была, повидимому, правая часть второго этажа, и ход сюда имелся только через самый верхний третий этаж. Это был музей хозяина дома. 3десь чувствовался не только уют, но и претензия на роскошь. Здесь же лежала и разгадка некоторых странностей старика. Здесь потолки были низки, но пол старинного дубового паркета. В одной из стен поднимался высокий, на малахитовых колоннах с широкой доской камин, и угли и зола на поблескивающей толстой, медной решетке показывали, что огонек здесь теплился, быть может, еще недавно. Нaпpaвo и налево от камина на стенах висели обтянутые толстым темно-синим плюшем огромные щиты, и из мягкой глубины прекрасной материи поблескивали стальные струи кривых клинков, алебард, старинных мечей, какие носили Збышко и Заглоба, и на самом верху черный и белый плюмажи древних шлемов, спускались на кокетливые конфедератки времен борьбы за освобождение.
Тусклыми мрачными пятнами глядела галлерея предков, по кругу обежавшая этот низкий, полутемный зал: гравюры в строгих рамах, меж лавровых ветвей, кричали со стен о доблести шляхтичей, сражавшихся за Речь Посполиту и о темных днях, когда сапог москалей ступил на грудь свободолюбивой страны.
На противоположной камину стене, в богатой золоченной раме висела картина неизвестного художника, изображавшая смерть Тедеуша Костюшко. На другой картине поменьше я узнал встреченное мною на путях многочисленных походов этих лет круглое озеро с круглым островом посредине и с развалинами крепости-монастыря на нем, где, как говорит легенда, выдержали долгую осаду царских войск повстанцы 1863 года. На полу были брошены огромные шкуры медведей, старинные ковры домашнего крепостного тканья. На багатых красного дерева столах, у стен, под стеклом поблескивали табакерки, ордена, кинжалы и пистолеты, должно быть все семейные реликвии хозяина. Удивительно, что ни в годы войны мировой, ни в бурные зимы гражданских столкновений, не пострадала эта комната, и никто не решился нарушить покой этого зала-музея.
Мы ходили по залу, осматривая картины и гравюры, и уже решили подниматься обратно наверх, как вдруг у камина, в углу я заметил какую-то странную фигуру.
Это был хозяин. Никто из нас не видел, как появился он здесь. По гулкой железной лестнице нельзя было пpойти даже в туфлях, не наделав шуму, к тому же нас было больше десяти человек.
Комиссар посмотрел сначала на меня, потом на хозяина, и на лице его было написано раздраженное недоумение. Я подошел к хозяйну и спросил его в упор:
— Как вы сюда попали?
— Разве мне запрещено ходить по моему дому? — спросил он с сильным польским акцентом.
— Если не было запрещено, то теперь будет запрещено, — сказал я. С нас хватит вашей чертовщины! Мы нуждаемся в отдыхе, а вы нам тут даете ночные представления.
— Вы вольны со мной делать, что хотите... даже убить меня, голос его задрожал, — это право сильного. Мы поляки знакомы с неволей.
— Брось пороть чепуху, — резко перебил его комиссар. — Есть поляки и поляки. Полякам-помещикам придется, конечно, попищать! Ну, да что говорить. Семенов, — обратился он к вчерашнему часовому. — Разыщи комнату без секретов, с тонкими стенами и держи там хозяина под надзором. Да часовых поставь дельных ребят.
— Вы арестованы! — обратился он к хозяину.
Светлые водянистые глаза блеснули злой зеленью, но старик не сказал ни слова. Он молча пошел за красноармейцем.
— Теперь ясно, что это он устраивал спектакли и все чудеса. Он хотел выжить нас чертовщиной из своего дома. Я думаю, что сегодня мы будем спать спокойно, — сказал комиссар.
И опять через верхний этаж, по бегущему вниз коридору и по чугунной винтовой лестнице, мы спустились вниз. Я приказал зорко следить за всем, что происходит неподалеку от дома и распорядился на ночь поместить на ночевку в комнатах нижнего этажа побольше конников, а затем мы с комиссаром вскочили на лошадей и поехали на берег реки, чтобы осмотреть, как разместились наши полки, и на месте поговорить с командирами отдельных частей нашей бригады.
