"Вокруг Света", №28, июль 1928 год, стр. 2-6.
Содержание предыдущих №№.
Штаб конной бригады, действующей против поляков в 1920 г., остановился в помещичьем доме, построенном полупомешанным стариком, польским дворянином, влюбленным в средневековую таинственность и замковую, богатую секретами, архитектуру. В первую же ночь кто-то, пользуясь тайниками, чудит в доме. Вместо отдыха, после длительного перехода, комбриг и комиссар вынуждены вступить в борьбу с «таинственными силами».
Они арестовывают хозяина дома, считая eгo виновником всего происходящего.
Уже стемнело, когда мы вернулись в помещичий дом. Адъютант доложил, что со времени нашего отъезда не случилось ничего особенного, что все распоряжения выполнены, и я сам поверил, что сегодня мы будем спать спокойно и, что после ареста старика, который, замкнувшись в себя, угрюмо сидел в одной из комнат нижнего этажа, некому будет мешать нашему отдыху.
Вечером из штаба дивизии прибыл ординарец с новым пакетом. Повидимому, нам предстояло простоять здесь по меньшей мере несколько дней. Не говоря уже об артиллерии и обозах, даже пехота отстала от нас на несколько переходов, и пока главные силы не подтянутся, нельзя было продолжать поход в глубь неприятельской страны.
Тонкой ниточкой бойцов протянулась наша кавалерия по всему правому берегу Буга, и нужно было быть настороже, так как каждый час можно было ждать со стороны поляков коротких ударов и попыток конными частями прорвать наш фронт. К вечеру была установлена связь с частями, занимавшими фронт к северу и к югу от участка нашей бригады, и, посидев опять над картой и отдав очередные распоряжения, мы вновь завалились на боковую.
Но на этот раз мы не спали и пяти минут. Послышался шум в коридоре, и в комнату вбежали два красноармейца. Даже при свете крошечной коптилки можно было заметить, каким ужасом налиты их глаза.
И я и комиссар моментально были на ногах.
— В чем дело?
— Барабанит, товарищ командир! Ходит и барабанит.
Я подумал, что бедный малый сошел с ума.
— Кто барабанит?
— У нас там, в комнате, где спим. А кто — неизвестно...
Мы отправились в большую комнату, где на полу, на охапках принесенной соломы и на мохнатых пушистых, еще свежих, нарубленных шашками ветках молодых елок спало должно быть человек двадцать. Собственно сейчас уже никто не спал. Все сидели, к чему-то прислушиваясь, и на лицах была написана готовность вскочить, бежать, куда попало, рубить стены, стрелять в воздух и вообще предаться панике.
Мы прислушались. Сначала было все тихо, потом где-то четко и гулко забил барабан. Трудно было определить, откуда исходят звуки. Казалось, что они — здесь в самой комнате и только все мы загипнотизированы и не видим стоящего среди нас барабанщика. Потом звуки поднялись кверху и, постепенно стихая, удалились куда-то в сторону и, наконец, замолкли.
Комиссар очнулся первый. Он бросился к толстой колонне, стоявшей посреди комнаты и постучал саблей. Колонна гулко ответила и я внезапно вспомнил рассказ старого военного чиновника, говорившего, что в колоннe скрыт ход из первого этажа в третий.
— Давай топоры! — заревел комиссар, — руби колонну!
Эти слова словно согнали очарование страха, — таинственное превращалось в простое и обычное, и красноармейцы побежали за топорами. Но в это же самое время из коридора донесся резкий крик испуга. Это кричал адъютант. Все мы бросились в ту комнату, где спали. Адъютант стоял на пороге, но смотрел не в комнату, а в коридор. В комнате же был бросающийся в глаза беспорядок. У порога лежал опрокинутый стул, кружка с холодным чаем на столе была опрокинута, и желтоватая жидкость залила добрую половину стола. Я сразу заметил, что моей сумки, в которой лежали и карты местноcти с моими пометками и с наименованиями частей, и все донесения и секретные распоряжения штаба дивизии — не было. Должно быть, кто-то неизвестный, воспользовавшись нашим отсутствием, проник в комнату, схватил сумку, а длинные ремни опрокинули кружку и сбросили нa пол еще несколько предметов.
— Что вы видели? — спросил я адъютанта.
— Почти ничего. Какая-то тень мелькнула и — вот в этот коридор...
Я схватил небольшой электрический фонарик, лежавший на столе, и бросился в коридор. Он был пуст. Также был пуст он и направо до самого тупика и налево до дверей последней комнаты, которая должна была прилегать к нашей.
Пришлось вернуться ни с чем.
Трудно было описать гнев комиссара. Дело принимало далеко не шуточный оборот. Кто-то овладел нашей диспозицией, и в том факте, что вор схватил именно сумку, можно было видеть объяснение всего происходившего. Это не шалости и не чудачество, это была наглая кража документов штаба бригады.
В это время я вспомнил о старике. Мы отправились вдвоем с комиссаром в комнату, в которой сидел он под надзором часового. Должно быть, услышав шум в доме, старик проснулся. Он сидел, свесив худые, босые ноги с дивана, и прислушивался. Часовой тоже не спал и сообщил нам, что старик никуда не уходил и что все время было слышно, как он стонал и покашливал во сне. Я дважды переспросил чacoвoгo, но получил тот же ответ. Я хорошо знал этого бравого и развитого конника и был спокоен за то, что он не лжет. Значит, дело было не в старике. Значит, в доме есть кто-то еще.
— А все-таки пойдем рубить колонну, — упрямо сказал комиссар.
И вот, взяв с собой несколько человек с топорами, мы отправились в комнату, где слышали шум барабана.
Уничтожить колонну оказалось делом не трудным. Тонкие крашеные доски быстро уступили могучим ударам топоров, и перед нами открылась замаскированная лестница. Сквозь отверстия в полу и потолках она вела вниз и вверх. Сначала мы спустились вниз и очутились в каком-то подвале. Здесь стояли ящики, старая мебель и другой ненужный хлам.
В подвале имелась дверь, которая вела в коридор. Коридор привел нас к новой лестнице, а лестница в большую заброшенную кухню. Только уже идя обратно, мы заметили, что дверь из коридора в подвал была замаскирована и, если бы мы попали сначала в коридор, то пожалуй этой двери в полутьме не заметили бы, так как доски ее были разрисованы под цвет ceрoгo камня. После этого, мы пошли вверх по лестнице, и лестница неожиданно вывела нас на чердак. Этот чердак ничем не отличался от тысячи других чердаков. Здесь ветер пел в отверстиях разбитых окон, темными тенями поднимались трубы и толстые балки мешали видеть по сторонам.
Секрет лестницы в колонне не дал ничего. Дом оставался таким же таинственным и нечего было и думать ночью продолжать разыскивать его нелепые, но продуманные секреты.
Комиссар как-то затих, опустился, и в комнате сказал.
— Давай спать!
На ходу он потушил коптилку и с размаху плюхнулся в кровать.
Не прошло и двух минут, как кто-то тронул меня за ногу.
— Петька, слушай, — услышал я шопот, — давай-ка сами покараулим. Сними сапоги и валяй в коридор. Пробирайся в конец и ляг там на пол, а я здесь с этого краю покараулю.
План не сулил особенных успехов, но после всего, что случилось было не до сна, и нужно было создать хоть иллюзию, что мы боремся с невидимым врагом.
Сжав в руке наган, я медленно шаг за шагом прополз к концу коридора и залег у второго поворота, который вел к тупику. Эта часть коридора была нелепей, а потому и таинственней, и я решил, что уж если кто-нибудь появится, то скорей всего здесь.
Прошло должно быть полчаса. Все было тихо, кaк в могиле. Но вот — какой-то скребущий звук... затаил дыхание, — в ушах звенела гулкая напряженная тишина. Через минуту звук повторился. Это были тихие, мягкие шаги. Несомненно кто-то проник в коридор сквозь секретную дверь в тупике и продвигался ко мне. Я плотно всем телом прижался к стене, решив пропустить таинственную личность мимо себя и зажечь свет только тогда, когда она будет между мной и комиссаром.
Шаги приближались.
Кто-то, крадучись, шел вдоль внутренней стены коридора. Вот он yжe около меня. Я могу протянуть руку и схватить этого незнакомца, но я терпеливо жду, когда он минует поворот во второе колено. Теперь, если я зажгу свет, он побежит либо на комиссара, либо в другой конец коридора с окнами во двор, где как будто меньше данных для всяких сюрпризов и секретов.
Я встаю, нажимаю кнопку электрического фонаря, и длинный узкий луч ложится впереди меня по коридору. Какая-то тень, подобно большой птице, метнулась впереди, и я ясно видел, как она свернула в коридор, ведущий к центру дома, как раз туда, где ждет комиссар. Я взвожу курок нагана и, уверенный в победе, бешено кричу.
— Колька держи!
В ответ мне несется такой же рев. Я бросаюсь вперед на встречу ему, но, едва я успел завернуть за угол, как что-то тяжелое налетело на меня, я ударился лбом, повидимому, о такой же человеческий лоб, фонарь потух, и секунду я простоял без движения, не помня себя от боли. Когда я нажал кнопку фонаря, передо мной в бледном круге электрического света вырисовалось лицо комиссара. Мы стояли друг против друга, сжимая наганы в правых руках. Нужно было удивляться, как мы не пристрелили друг друга. Я направил луч фонаря вдоль по коридору, но он был абсолютно пуст...
— Ты видел? — спросил я комиссара.
— Кого? Тебя дурака? Чего ты орал?
— Так он же бежал прямо на тебя!
— Кто он?
— Да, чорт его знает.
— Пошел ты к чорту! — комиссар зло обругался, сплюнул и пошел в комнату, где мы спали.
Гениальный план не удался.
Должно быть с полчаса мы лежали на кроватях, замкнувшись в злобном молчании. Разбитый лоб давал себя знать обоим, а сознание досадного бессилия удваивало боль.
— Но ведь я его видел! — сказал я, поглядывая во тьме на горящую точку папиросы комиссара.
— Да кого ты видел? Ты скажи, если видел?
— Да ты же не слушаешь.
Я рассказал комиссару все, что я видел и слышал, лежа у стены в конце коридора. Он молчал и только золотистое пятнышко папиросы ярче разгоралось во тьме.
Я заснул и проснулся только утром, одетый, но без сапог, которые снял, пробираясь ползком в коридор. Комиссар спал, но количество окурков, звездообразно расположившихся вокруг его изголовья, показывало, что сон ему дался не даром.
На другой день весь штаб превратился в доморощенных Шерлоков-Холмсов. Все ходили, выстукивали стены, нажимали на все неровные места и тянули за все, что только можно было потянуть. Если раньше у меня была мысль переселиться в деревню и плюнуть на это дурацкое логово, то теперь, после потери карт и документов, я уже не смотрел на дело так просто. Я решил еще раз внимательно осмотреть дом, чтобы потом, не останавливаясь перед поломкой части стен, открыть ход в систему тайных коридоров. Осмотр свой я решил начать с комнаты хозяина.
Oднaкo, как я ни бился, я не мог найти дверей, которые вели в комнату и решил пробраться через окно.
Это была странная, небольшая комната. Здесь стояла старинная кровать под резным балдахином, а в противоположном углу, распластав могучие крылья, висело чучело горного орла. Пол был устлан пожелтевшим, когда-то темнозеленым сукном, и стены были покрыты старинными шелковыми обоями. У стен стояли маленькие столики и глубокие кожаные кресла, и, если бы не оружие и коллекции трубок, то комнату можно было бы принять за келью монахини, так много здесь было икон и распятий, вытканных ковриков и бисерных изделий. Было что-то общее между этой комнатой и находившимся в противоположном конце здания в третьем этаже — залом-музеем. Из комнаты низкая маленькая дверь вела в переднюю, но, к нашему удивлению, дальше никаких ходов мы не нашли. Белые оштукатуренные стены передней были украшены оружием, более современных систем — винтовками всех образцов и штуцерами времен Крымской войны. В одном из углов, на тяжелом гранитном постаменте стоял полный комплект рыцарского вооружения.
— Что же этот выживший из ума идиот всегда ходил через окно? — спросил я комиссара. Но тот был занят отыскиванием секретов. Он вертел рыцаря, его перчатки, пояс и шлем с опущенным забралом, приподнимал винтовки и запыленные штуцера, — но все это не давало никакого эффекта. Мы осмотрели пол, выстучали стены, но и это не дало никаких результатов.
Тогда мы вышли через окно, собираясь продолжить осмотр дома снаружи, но в это время по пыльной дороге примчался ординарец из штаба дивизии и через минуту мы прочли, что по сведениям армейской paзвeдки поляки сосредоточивают на нашем участке значительные конные силы и, забыв о старике и его нелепом доме, мы принялись за работу.
Только вечером, когда было сделано все, что было в силах, для того, чтобы панская конница получила должный отпор, мы с комиссаром могли приняться за еду, думая эатем лечь выспаться на всякий случай, так как с началом боя рассчитывать на отдых уже не приходилось. Мы опять зажгли наши коптилки и принялись пить чай с хлебом и медом, которые раздобыли нам на деревне.
Вестовой комиссара, веселый и расторопный малый сообщил нам, пользуясь свободной минуткой, что команда разведчиков не прекращала поиски весь день, пока мы сидели над картами и приказами. Обыскали не только весь дом, но и все его окрестности и парк.
И вот один из красноармейцев, осматривая беседку, поставленную над обрывом, откуда открывался вид на Буг, провалился в какую-то яму. Похоже было на то, что под беседкой имеется какой-то ход. В полу беседки тут же найден был деревянный люк. Все попытки проникнуть в проход не увенчались успехом, так как ход во многих местах осыпался, и видно было, что им не пользовались уже очень давно.
Поиски же в самом доме не привели ни к чему.
На этот раз я был уверен, что спать нам не удастся, и что эта ночь принесет новые неожиданности.
Мои опасения оправдались. Вскоре пришел разводящий и заявил, что над домом загорается какой-то свет, стоит столбом в небо, но как только часовые начинают присматриваться, откуда он исходит — свет гаснет.
Я и комиссар вышли из дому. Около чacy наблюдали мы за домом, но свет не появлялся. Едва мы ушли обратно в комнату, как вновь пришел разводящий и сказал, что тусклый луч опять дважды поднимался над крышей дома.
Придумать мы ничего не могли, но и ложиться спать было бессмысленно в таком настроении, и мы начали расспрашивать часового о том, что делается в деревушке и что говорят крестьяне об этом доме. Оказывается, местные крестьяне в большинстве были украинцы, дружелюбно относились к Красной Армии, и из всей деревни ушел с поляками только один ксендз, настоятель местного костела. Впрочем, с ним изчез и один из прислужников.
Было двенадцать часов ночи, когда разводящий вновь пришел и доложил, что в комнате, в которой помещался до ареста старик, зажегся свет. Часовой вызвал разводящего, они открыли окно и заглянули в комнату, но свет потух, как только они подошли к окну, и в комнате никого не оказалось. Разводящий проник через окно в комнату, осмотрел ее всю и увидел, что стоявший у одной из стен старинный буфет орехового дерева был открыт — на доске лежал ломоть хлеба, и на полу валялся нож. Очевидно кто-то хотел добыть пищу, но, испугавшись приближения часовых, исчез через секретный ход.
— Повидимому, наш чудодей сидит без жратвы, — сказал я комиссару, — ну, тогда он долго не высидит.
Я приказал одному из часовых засесть в комнате старика и сидеть там, не производя шума. Можно было надеяться, что голод заставит вернуться неизвестного в единственное место, где имелся хлеб, и часовому, если не удастся поймать неизвестного, то, по крайней меpe, станет известным, где находится тайный ход. Часовой неохотно примостился в кресле с кавалерийским карабином в руках. Мы потушили свет и ушли.
Прошло часа два. Мы успели задремать, не раздеваясь, как вдруг в комнату пришел взволнованный разводящий и заявил, что часовой исчез.
Проходя мимо окон, другой часовой услышал какой-то крик, исходивший из комнаты старика. Он вызвал разводящего, и, когда они оба открыли окно и осветили комнату, то оказалось, что часовой исчез вместе с карабином.
Это было уже ни на что не похоже. Исчезнуть так, с легким выкриком, нe наделав тревоги — это было что-то очень странное.
Пришлось опять вернуться в комнату. Но после этого в доме поднялся такой невероятный шум, что о сне нечего было и думать. То здесь, то там, в разных этажах кто-то стучал в стены, откуда-то доносились придушенные крики.
Долго не удавалось нам установить — откуда исходят все эти звуки. Мы носились, как бешеные из этажа в этаж, из комнаты в комнату, но звуки перемещались быстрее и совершенно неожиданно. То они раздавались где-то вверху, то под полом и, наконец, где-то высоко под самой крышей раздался гулкий выстрел, от которого содрогнулся весь дом. После этого, все замолкло, а через час в комнату ввалился исчезнувший часовой. Вид у него был дикий, глаза все еще были полны страха, рубаха и шаровары были в пыли и в глине, словно он долго валялся в какой-то мусорной яме.
Мы усадили его в кресло и он сбивчиво, заплетаясь и путаясь, рассказал нам обо всем случившемся.
— Я это сижу. Боязно... Спать ни-ни, и все думаю: а как он сзади меня появится? Хотя сзади стена. Так ведь он сквозь стены... И вздумалось мне сесть на кровать. Думаю, оттуда всю комнату и дверь видно и за тыл спокойнее. Сел, а потом и лег. Лег, да все ворочаюсь. Все карабин никак примостить не мог. Потом хотел встать и взялся за край кровати, и вдруг, смотрю — и я и кровать куда-то провалились. Потом кровать боком повернулась, я скатился, а кровать вверх пошла. Зажег я спичку, смотрю — коридор какой-то темный, потолок высокий, стены мокрые, сырые, должно под землей. Пошел я коридором, а он куда-то ввepx попер, потом вниз, потом опять вверх, потом лестница... Ходил я ходил, все прикладом в стены стучал. Такая тоска меня взяла... Как в могиле стучу, стучу, а ответа никакого. Спичек всего три было — две сжег, а одну оставил, потом забрался куда-то наверх по одной и по другой лестнице и все по стенам стучу, а ответа никакого. И вдруг в темноте на кого-то я налетел... Оно бегом от меня, мягкое что-то, я схватил карабин, да и выстрелил. А потом туда и побежал, куда оно удрало, и вдруг коридор вce вниз, вниз, вниз, пока не уперся я в стену. Дальше хода не было, и я тут давай стучать прикладом в стены. В одном месте стены тонкими оказались. Я бил, бил и сделал дыру, пролез сквозь нее, попал опять в подвал какой-то, а оттуда по лестнице в кухню.
Не успел часовой закончить свой рассказ, как пришел второй часовой и заявил, что исчез старик.
— Да, что же ты смотрел?! — заорал комиссар.
— Виноват, товарищ комиссар. Как шум поднялся, — по стенам стучало, так и около меня стучало. Я пошел в коридор посмотреть, а он тоже в коридор. Шасть, да и пропал. Старый, а прыткий какой! — словно извиняясь, закончил часовой.
В другое время комиссар изругал бы часового последними словами, но он был так рад, что ход в секретные коридоры был найден, и завтра можно будет обыскать все тайники, что решил сложить гнев на милость. Часовой был отпущен, и мы легли спать.
Но чудесам этой ночи еще не суждено было закончиться. В коридоре опять послышался шум, и, привыкнув уже к неожиданым пробуждениям, мы моментально были на ногах.
Две коптилки горели на столе. При их свете мы увидели, как в комнату пошатываясь вбежал мальчик, лет четырнадцати, у него были испуганные глаза и бледное лицо с острыми чертами. Он прислонился к стене, прижимая руку к правому боку, а потом глаза его закрылись, и он опустился на пол.
Мы подошли к нему, осмотрели его со всех сторон и увидели, что кто-то нанес ему рану ножом, повидимому, сзади. Рана была неглубокая и неопасная. Предательский удар не удался.
Мальчик вскоре пришел в себя, и мы начали расспрашивать его, кто он такой. Он долго упорно молчал, но постепенно мы добились, сначала коротких, а потом и более пространных ответов. Оказалось, что мальчик был внуком хозяина, сыном его единственного сына, убитого во время войны на германском фронте. Мальчик одиноко рос со стариком-дедом, нелюдимым чудаком, и мало-по-малу проник во многие тайны странного дома. Повидимому, это был плохо воспитанный, дикий ребенок, не знавший удержу ни в шалостях ни в жестокостях; когда мы поселились в доме, он забрался в один из тайных ходов, хорошо известных ему, и решил подшутить над незваными гостями. Это он, оказывается, потушил лампу в нашей комнате через секретный глазок. Это он облил комиссара через такой же глазок в потолке. Это он выстукивал марш на игрушечном барабане и он же привязал кошку за хвост к водосточной трубе, и кошка всю ночь плакала, как ребенок, пока не вырвалась на свободу.
Желая задобрить нас, он обещал раскрыть нам все секреты дома, известные ему самому.
Но, когда я спросил его, кто его ранил и почему он был так испуган, страх вернулся к нему, и он внезапно задрожал всем телом.
— Я не знаю, кто ударил меня. Это было так страшно... Кто-то большой в длинном платье погнался за мной по коридорам, отнял сумку и ударил ножом.
— Какую сумку! — вскричал комиссар.
— Я здесь взял, на столе. Я хотел пошутить.
Было видно, что мальчик не лжет.
— Но, кто же мог гнаться за тобой? Кто же еще есть здесь в доме?
Мальчик молчал.
— Когда это было? — спросил я его.
— Да вот сейчас... Я испугался и сразу прибежал сюда.
— А в комнату к деду ты ходил?
— Ходил. Мне есть хотелось, но я боялся выйти. Меня испугали, и я спрятался.
— Может быть, это дед тебя испугал?
— Нет, он не мог бы меня ударить. Он меня любит. Это был кто-то чужой. Я не знал, что кто-нибудь еще скрывается в коридорах. Я так испугался.
— Ты говоришь, сумку у тебя отняли.
— Ее взял кто-то большой с ножом.
— Новое дело! — сказал комиссар. — Я уж думал, мы добрались до концов, а тут опять все темно, как в болоте. Ну, ладно, давай ложиться спать. Завтра утром мы с этим мальцем порыскаем по тайникам. Думаю, что на этот раз мы найдем, кого нужно. А ты тут все секреты знаешь? — спросил он мальчика.
— Нет, тут много секретов. Один дед знает все.
— А ты знаешь, где твой дед?
— Нет, не знаю, я приходил к нему в комнату несколько раз, а его все нет и нет. Этого я тоже очень испугался.
Отдав распоряжение караульному начальнику еще зорче смотреть за домом, мы улеглись на койки, и на этот раз проспали до утра.